Леди Гордон появилась на ступенях внизу. Даже в этот мрачный и пасмурный день волосы ее сияли, как новенький пенс. Эдвард не замечал этого блеска, когда она была в комнате, всего в нескольких футах от него. В следующий раз надо будет внимательнее рассмотреть ее волосы, чтобы не слишком отвлекаться на все прочее.

А отвлечь его в ней могло многое. Внизу, на улице, она говорила со своим кучером, выразительно жестикулируя тянутой в перчатку рукой. Мужчина кивал. Леди Гордон была довольна. Каждый изгиб ее тела выдавал ее настроение. Она лучилась радостью.

Если бы он мог видеть лицо, то, бес сомнения, увидел бы, что глаза ее сияют, на щеках расцвел этот чудный румянец, такой же, какой появился в тот момент, когда он позволил ей привести Слоуна. Этот румянец навел его на мысль о свежих персиках или только что распустившихся розах, нежных, шелковистых лепестках, которые так и тянуло потрогать, взгляд Эдварда скользнул по ее щеке, той ее части, что была видна под шляпой, но леди Гордон находилась слишком далеко, чтобы проверить, точен ли нарисованный им в мыслях образ. Шаль ее соскользнула с плеча, открыв взгляду грудь, сливочно-белую на фоне темно-зеленой ткани платья. По крайней мере, грудь ее запомнилась ему с абсолютной точностью. Модное платье, что было на ней сегодня, подчеркивало это ее достоинство даже лучше, чем вчерашнее. Лорду Гордону, кем бы он ни был, здорово повезло.

Она закончила говорить с кучером и села в экипаж. На мгновение мелькнула стройная белая лодыжка. Кучер закрыл за ней дверь и взобрался на козлы. Лошади тронулись, и леди Гордон исчезла. На время.

Наверное, ему совсем не следовало о ней думать, и, уж конечно, не в этом ключе.

Но Эдварду было легче и приятнее думать о ней, чем о чем-то еще, в особенности о его невесте Луизе. Луизе, которая поклялась хранить его тайну и в тот же вечер нарушила данное ему слово.

Эдвард принудил себя вновь разгладить смятую дешевую газетенку и прочесть статью еще раз. У него зубы сводило при мысли о том, что придется просить того, кто ее напечатал, об опровержении, хотя он и понимал, что иной надежды замять скандал у него нет. С мрачной решимостью Эдвард разорвал газету на клочки.

Типографская краска оставила след на его пальцах — черный след, подобный черной злобе, пропитавшей каждое слово в этой статейке. Эдвард подошел к камину и швырнул обрывки в очаг. Затем позвонил в колокольчик.

— Разведи огонь, — велел он слуге. — Немедленно. — Ему хотелось устроить настоящий костер, чтобы изгнать эту чуму из своего дома."

"Слуга поклонился и торопливо вышел. Эдвард, скривившись, посмотрел на свои испачканные руки и направился наверх помыть их.