Человек, верно испытавший радость, что был отпущен живым, опять ощутил близость смерти и не струсил–тихо заплакал.

Молчун вновь подхватил след, теперь пеший и совсем свежий. Вожак шёл открыто, по улице, пользуясь ночью, и зверь не стал искать обходных путей: прорыскивать крупные посёлки безлюдной ночью было неопасно, только иные псы брехали да редкие встречные на всякий случай шарахались. Волк миновал райцентр и тут, на другом краю, где проходила автотрасса, потерял след: скорее всего, вожак остановил попутный транспорт. Человек бы посчитал, оборвалась связующая нить и остаётся лишь направление, в котором уехал преследуемый, да и то приблизительное, однако для зверя это значило лишь то, что настигнуть вожака по земному, источающему запах, горячему следу не удастся.

Начиналась не просто погоня, а привычная для волка охота, ибо все теплокровные твари, в том числе и люди, оставляли иной, холодный след в пространстве, и взять его мог только редкий человек. Даже не у всякой собаки сохранилась способность, называемая расплывчато и неопределённо: верховое чутьё–всё, что осталось в них от былой звериной породы.

Человек вкладывал в это совершенно иной смысл, полагая, что охотничий пёс берёт запах, оставленный зверьком в воздухе либо на деревьях, если уходит по кронам. На самом деле теплокровные и живородящие источали в пространство незримый световой след, по образу и подобию напоминающий полярное сияние и воспринимаемый органом чувств, который человек ошибочно называл интуицией. Если небесный свет Севера возникал в стратосфере и был видим, то этот, напротив, притягивался к земле и со временем в ней исчезал. По своей исключительной индивидуальной неповторимости и таинству существования он походил на рисунок папиллярных узоров и держался в воздухе долго, не боялся дождей, ветров, снегопадов и прочего, что так быстро стирает след запаха.

Голод обострял верховое чутьё, однако до определённого уровня, поскольку усталость от многодневного, почти бессонного пути его притупляла.

Запас сил, накопленный ещё в Вещерских лесах, был на исходе, и требовались обильная пища и сон, хотя бы на сутки.

Поиск вожака стаи теперь переходил на тонкий уровень, и догнать его было возможно лишь в том случае, если он где–то остановится на несколько суток.

Во всех странствиях по свету основной, ежедневной пищей Молчуна были легкодоступные зайцы, которых он прихватывал походя, подсекая свежий след. Он разрывал зверька на две–три части, проглатывал и бежал дальше. Такая легковесная еда была чем–то вроде куска хлеба, съеденного на ходу и только забивающего чувство голода, но не дающего силы.