Конечно, потом первое впечатление истерлось, но, получается, что не до конца.

Они никогда не будут на равных!

Эта мысль пришла к Розгину неожиданно и резанула своей остротой.

Княгиня может ему отдаваться, может спать с ним, позволять делать с собой все, чего ему хочется… Но она никогда не будет воспринимать его, как равного себе!

Сука! Как странно! Двадцать первый век на дворе! Все эти регалии, все эти голубые жилы и соли высшего общества, все это – такая хрень! Но стоит только коснуться чего-то настолько глубинного, настолько животного, внутреннего, как моментально гребанная память предков вылезает. Вот в таких мелочах. Повороте головы, надменном подергивании уголков губ. Легком дрожании тонких аристократических пальцев.

Сразу становится понятна глубина пропасти.

И сразу становится понятно, насколько их союз временный.

Княгиня на его подкол не ответила ничего. Просто дернула надменно плечиком и отвернулась.

И это окончательно взбесило."

"Розгин и сам не понял, как развернул ее к себе за локоть, как сжал жесткими пальцами подбородок, чтоб не успела увернуться, как впился злым поцелуем в раскрытые губы. Кажется, она что-то хотела сказать.

Наверно, возразить?

Наверно.

Розгин уверенно смял ее возражения своим зверским напором, обхватил, впечатал в себя, не давая никакой возможности сопротивляться, показывая зажравшейся аристократке, кто ее защищает, кто за нее вписывается, кто из-за нее подставляется под нож и возможную пулю.

Кто ее трахает, в конце концов.

Он ждал все такого же ледяного ответа, сопротивления, потому что неправильно это. Изначально неправильно. Но вот никак по-другому.

И был готов это сопротивление ломать.

И не был готов к ее ответу.

Когда Княгиня со стоном обхватила его тонкими руками, когда прижалась , сама! Подалась ближе, притираясь всем телом, он опешил. И даже остановился.

Оторвался от ее губ, держа устремленное к нему лицо в ладонях, заглянул в глаза. И ощутил, что летит. Падает. И тонет. Вот буквально.

Розгин, нихрена не романтик, не джентльмен и не любитель розовых пони, буквально тонул в глазах своей случайной женщины. И не желал выплывать. И внутри все замирало обреченно и сладко.

Так бывает, когда делаешь голимую, обреченную на провал херню. Делаешь то, чего никогда бы не сделал, сворачиваешь с проторенной дорожки.

Например, в детстве впрягаешься за какого-нибудь пацана-задохлика, выступая перед стаей отморозков один против всех. И прекрасно понимаешь, что попал, что секунда – и тебя сметут, и что дурак-дурак-дурак!!! Но спасенный тобой мальчишка уже бежит прочь, а ты этому, как идиот, радуешься. Оскаливаешься приглашающе и ведешь тощими плечами.

И внутри становится пусто-пусто. Обреченно. И до дрожи кайфово.

И здесь так же. Даже хлеще.