Уж по-всякому лучше, чем непонятная размазня, боящаяся своей тени.

- Пошли в машину.

Она кивнула. И двинулась первой. С гордо поднятой головой. Розгин, немного позалипав на высокомерно покачивающиеся ягодицы, облизнулся непроизвольно, покидал на место , где был спрятан клад, веток и рыжей многолетней хвои, чтоб не с первого взгляда можно было найти, подхватил ящик и пошел на своей нанимательницей. Или случайной любовницей? Или… Впрочем, неважно. Одно другого не отменяет. И объединяет все эти определения то, что они – временные.

Княгиня уже успела дойти до машины и теперь молча смотрела на господский дом, зябко обняв себя руками.

Розгин открыл патриот, швырнул коробку вниз, между сиденьями, подошел к Ульяне. Закурил, задумчиво разглядывая пейзаж.

Унылый, как это часто бывает осенью в России. Нет у нас европейской благости и ухоженности. Нет ожидания чего-то светлого, затишья перед зимней сказкой.

Осень в средней полосе России каждый раз падает так, словно за ней, следом, апокалипсис грядет.

Безнадега, грязища и холод. Может, на юге как-то по-другому, или, там, на севере… Но Розгин ,в основном , осенью почему-то на среднюю полосу попадал. И помнил только такое.

Но никогда особо не зацикливался. Нихера не романтик, потому что. А вот рядом с Княгиней – тянуло на непонятные вещи.

Он искоса глянул на нее, на красивое, печальное лицо, задумчивое такое.

Она смотрела на дом своих предков буквально со слезами. И этот момент, конечно, охерительно романтический, неожиданно выбесил.

- И сколько, ты говоришь, предков твоих в этом доме родилось? – он намеренно разрушил молчание, грубовато и нагло.

Княгиня вздрогнула, перевела на него печальный взгляд:

- Не знаю… Усадьба была построена в середине девятнадцатого века…

- Ммм… До отмены крепостного, значит? – поднапряг память Розгин, усмехнувшись.

Княгиня , естественно, не осталась безучастной:

- А это важно? Да, мои предки были богаты. Владели деревнями и миллионным состоянием. А потом у них все это отобрали. Не исключено, что кто-то из числа твоих предков.

- О как! – восхитился Розгин, - у нас тут классовое неравенство, да? И классовая ненависть неожиданно обнаружилась?

Он демонстративно медленно и тягуче оглядел нахмуренное лицо Княгини, ее прикушенную в досаде губу. Видно было, что она жалеет о сказанном, но , в противовес эмоциям, не собирается извиняться и забирать свои слова обратно. Достал он ее все же.

И Розгину неожиданно захотелось ее… Обидеть. Наказать. Странное, не особо подходящее ему чувство. Новое.

Наверно, это началось еще тогда, в их первую встречу, когда эта долбанная аристократка приперлась в его убогую контору и брезгливо оглядывала стены и сиденье стула, перед тем, как на него сесть.