Только вот… — подхожу и выдергиваю из волос все шпильки.

— А с волосами что не так?

— Все хорошо с волосами, просто я люблю, когда они распущенны.

Обнимаю жену за плечи, чувствую в них напряжение и не верю в ее напускное спокойствие. За этим спокойствием угадывалась нервозность, которую она тщетно пытается скрыть. От кого-то — возможно. Но не от меня.

— Не волнуйся, все будет хорошо.

— Я не волнуюсь.

— Врешь.

— Я никогда не вру.

— Я бы так не сказал, — мягко усмехаюсь.

— Может, Климова тебе и врала, но Леднёва точно не врет. В этом нет смысла. Да и жить так гораздо проще. Даже чисто гипотетически не могу представить ситуацию, зачем бы мне пришлось тебе соврать.

— Тогда я спокоен.

— А до этого момента ты переживал и в чем-то сомневался? — смеется она.

— Нет, — прижимаю ее к себе крепче.

С минуту мы молча стоим. Вскоре она отстраняется, чтобы переодеться.

Стремление к правде и прямоте делает Настю уязвимой. Больше, чем даже она сама готова признать. Я знаю, она способна на огромные чувства, и в этом главный ее страх.

Собираясь стать отцом, часто думаю о своем отце. О нашей семье.

Мои взаимоотношения с ним не испортились в один момент, их не разрушил один единственный поступок. Наши отношения гнили и разрушались медленно. Толком не помню, в какой момент, но я стал ощущать какую-то несправедливость. Нехватку. Стал понимать, что чего-то между нами недостает. Наверное, любви. Отец не поднимал на меня руку. Меня не били, не втаптывали в землю, не мучили, не унижали. Мой отец просто был. И все. И он считал этого достаточным. Папа перепутал нас со своими подчиненными. Он жил, работал, ставил задачи нам, выполнял что-то сам и ждал полного послушания. Ссоры возникали, когда сталкивались наши интересы, вернее, когда они расходились. Ведь папа и представить себе не мог, что я — его сын, его плоть и кровь, — могу жить другими мыслями. Могу думать по-другому, хотеть другого. Нет, иногда он вспоминал, что он отец и что должен меня воспитывать. Обычно, когда был выпивший. Тогда в нем просыпался хозяин жизни и глава семьи. Захлебываясь слюной, он пытался вбить в меня правду этого жестокого мира и не понимал, почему я не придаю его словам значимости. Мне было тошно. Тошно и противно в такие дни. Тем сильнее я зажимал себя изнутри. Чтобы никогда не быть похожим на него.

Он не заметил, как я вырос.

Когда я влюбился в Настю, мой взгляд прояснился, и я был шокирован свалившимся на меня осознанием. Другими глазами я смотрел на своих родителей и задавался вопросом, почему они живут вместе. Я не видел, как они обнимаются и целуются. Не чувствовал душевного между ними тепла. Не чувствовал того, во что сам был погружен. Иногда ловил взгляды матери, видел, как она смотрит на отца. Я бы не вынес такого взгляда от Насти.