Мне показалось, что Лайонел собирается что-то сказать, но Ригель его опередил: — Увидимся, Леонард.

— Я вообще-то Лай…

Раздался сухой щелчок закрывшейся двери.

Глава 11

БЕЛАЯ БАБОЧКА

В каждом из нас есть загадка.

Это единственное, что мы знаем о себе.

Я всегда думала, что Ригель похож на луну — на черную, спрятавшую одну свою сторону от глаз наблюдателей луну, сияющую во тьме ярче звезд. Но я ошибалась — Ригель был похож на солнце. Гигантское, жгучее и неприступное. Оно обжигало, слепило глаза, высвечивало мои мысли, обнажало их, а все остальное оказывалось в тени.

Приходя домой, я всегда видела его куртку на вешалке. Сказать, что мне все равно, значило бы солгать самой себе.

Мир вокруг менялся, когда Ригель находился рядом. Поневоле я начинала искать его глазами. Сердце ухало вниз. Мучили тревожные мысли, и я закрывалась у себя в комнате до вечера, пока не приходили Анна с Норманом. Таков единственный способ не встречаться с его колючим взглядом. Я пряталась от Ригеля, но правда заключалась в том, что нечто пугало меня гораздо больше, чем резкий разрез его глаз, отчужденность или непредсказуемость.

Что-то, что не давало мне покоя, даже когда Ригеля от меня отделяли кирпичные стены нашего нового дома. Как-то раз посреди дня я все-таки решилась выйти на задний двор, чтобы погреться на солнышке.

Февраль в здешних краях мягкий, пасмурный и прохладный, впрочем, как и вся зима. Я родилась и всегда жила на юге Алабамы, поэтому не удивлялась голым деревьям, мокрым дорогам и белым облакам на небе, которое на рассвете было уже совсем весенним. Мне нравилось снова чувствовать траву под босыми ногами. Солнце сплело на лужайке сверкающее кружево, и я любовалась им, сидя в тени абрикосового дерева, погружаясь в безмятежность этого маленького сада.

В какой-то момент я услышала громкое настойчивое гудение. Я встала и пошла на звук, а когда поняла, в чем дело, то расстроилась. Гудел шершень. Одной лапкой он застрял в луже грязи и, трепеща крыльями, пытался взлететь.

Неприятно осознавать, что я ничего не предпринимаю, а стою в нерешительности и со страхом смотрю на существо, попавшее в беду. Я всегда считала пчел с их толстыми лапками и пушистыми воротничками очень милыми, но шершни меня пугали.

Несколько лет назад один такой меня здорово ужалил, рука болела несколько дней, не очень-то хотелось вновь проходить через это.

Однако шершень продолжал так отчаянно извиваться, что отзывчивая часть меня взяла верх: я осторожно приблизилась к нему, разрываясь между страхом и жалостью. Попробовала ковырнуть жижу палкой, но сразу же отскочила с пронзительным визгом, когда он снова разразился грозным жужжанием. Потом я вернулась и снова принялась орудовать палкой.