Он быстро подтянул к себе револьвер и положил его рядом. Можно было считать, что сейчас, имея за спиной скалу, он был в безопасности.

„Черта с два в безопасности“, — подумал Рено саркастически.

Но когда он снова наклонился к Еве, Джерико Слейтер словно отошел куда-то вдаль. Ее поцелуй был таким же страстным, как и его. Когда он наконец закончился, оба тяжело дышали.

Ее поцелуй не был ни искусным, ни жеманным. Он просто сказал Рено, что Ева желала его до такой степени, что на какой-то момент могла позабыть все расчетливые трюки, какие женщины пускают в ход по отношению к вожделеющим мужчинам, дразня их до тех пор, пока они не согласятся на что угодно, лишь бы заполучить горячую приманку, которая так близка и доступна.

Рено до сих пор не приходилось встречать женщин, которые настолько желали его, что забывали об игре, состоящей из уступок и отказов, и позволяли бесу страсти вселиться в их тело. Когда он понял, что в Еве желание сейчас сильнее расчета, он почти потерял голову.

— Слава богу, — сказал, тяжело дыша, Рено, — что в этом платье нет пуговиц.

— Поч-чему?

— Я бы в мгновение ока сдернул его до пояса… А это было бы ошибкой.

Ева не успела ничего сказать, и Рено уже жадно впился ртом в ее тело. Тонкая поношенная ткань не могла служить серьезной преградой для его ласк. Под платьем не было ничего, кроме тела, и эта мысль воспламенила Рено.

Ева почувствовала, что его пальцы гладят и сжимают ее грудь, и по девичьему телу пробежала дрожь и разлилось тепло. Удовольствие от поцелуя дополнялось сладостными ощущениями, которые приносили его руки.

Затем Рено через ткань стал целовать грудь.

Соски девушки мгновенно затвердели, и она тихонько вскрикнула. Она удивленно прислушивалась к новому ощущению, чувствуя себя так, как если бы ее пронзили нежные молнии.

Ее негромкий возглас обжег Рено. Его руки напряглись в попытке сдержать яростный приступ желания. Он сжал пальцы, и старенькая ткань платья треснула на плече. Обнажилась обольстительная грудь.

Рено застонал. Он не собирался подвергать себя такому искушению. Но коль дело сделано, он не мог сдержать себя.

Он наклонился и втянул маковку груди глубоко в рот.

Он ощутил вкус горячей летней ночи, сирени и одновременно прошедшей юности и ее трепетных радостей. Хриплые стоны, исторгнутые из груди Евы, звучали как песнь сирены, побуждая его забыть об опасности, которая могла таиться в окружающей темноте.

Послышался легкий треск ткани, заглушенный вскриком Евы, когда под рукой Рено она испытала удовольствие, граничащее с болью. Она понимала, что ей не следует позволять такой интимности, но была не в силах отказаться от его ласк.