-- Почему нельзя тихо передать записку? Ну, чтобы никто не видел? – она действительно не понимала, и Максимилиан попытался объяснить:

-- Понимаешь, если спрятать, никто не будет знать, что мужчина или дама нравятся кому-то, – Макс усмехнулся и добавил: -- Некоторые вешают на грудь пустые бонбоньерки.

-- Зачем?! – поразилась герцогиня.

-- Чтобы всем показать, сколько у них поклонников, – усмехнулся муж. -- Особенно этим грешат пожилые дамы. Сейчас мы с тобой выкинем записки из всех, я нацеплю их вот сюда – он указал на левый рукав с таким же крючком -- и на балу их с меня снимут. Если захотят, конечно… Некоторые специально заказывают такие штучки в дешевых мастерских и не забирают потом, если получают отказ, -- усмехнулся он. -- Левая рука значит, что они пустые и ответа не будет.

-- А если ты ответишь?

-- Значит, повешу на правую руку. Все очень просто. Понятия не имею, откуда ты взяла эту Сесиль…

-- Сельси, – машинально поправила Анна.

-- Пусть Сельси, все равно. Но если она и писала мне, то эта записка где-то здесь. Можешь выкинуть ее лично.

Наступила неловкая пауза, Макс быстро открывал коробочки, лежащие на столе, и, бегло прочитав написанное, кидал их в холодный камин.

-- О, вот… -- он протянул ей записку и, улыбнувшись, сказал: -- Можешь прочитать, если хочешь. Дама назначает свидание. Мне все равно, что она пишет, но твоя ревность даже приятна, – он снова улыбнулся, глядя на смущенную герцогиню, и, неожиданно и резко шагнув к ней, оказался совсем близко. Нагнулся к порозовевшему ушку и прошептал: – Она говорит о то, что я тебе не совсем безразличен.

Анну обожгло его теплое дыхание, по коже побежали мурашки. Она смутилась, покраснела еще сильнее и попятилась к двери. Максимилиан не стал ее удерживать. Зато понял, как мало его жена знает о придворной жизни. Это навело его на какую-то приятную мысль, он снова улыбнулся, глядя на торопливо захлопнувшуюся дверь, и, порывшись в бумагах, достал свою записную книжку. Быстро чиркнув там несколько строк, позвонил в колокольчик, вызвал одного из дежурных курьеров и потребовал немедленно отнести записку.

У себя в комнате Анна немного грызла себя за дурные мысли, немного испытывала смущение от поступка Макса и сильно радовалась, что «ничего такого» муж ее не совершил.

Однако мысли о том, что он подошел так близко, волновала ее. Горели уши и щеки, и она, будто оправдываясь сама перед собой, думала: «Все же он славный…»."

"Оставшиеся восемь дней она никак не могла войти в колею, вернуть былую легкость в отношениях с герцогом. Её смущал взгляд мужа, она запиналась и чуть не перепутала цену на товар, составляя для него очередную записку.

Казалось бы, каюта на «Дельфине» должна была радовать герцогиню.