-- Жиль…

-- Я скоро шестьдесят лет как Жиль! А вы, ваше величество, нет бы послушать доброго совета… А теперь вот…

-- Не ворчи. Скажи лучше, как вытащить мальчика?

-- Как-как… Жену бы ему добрую, да детишек. Оно бы дурь-то и повыветрилась. А по девкам таскаться – это много ума не нужно! А раз нет семьи у него, так хоть в работу отправьте. Вот его высочество дофин у нас молодец, земли объехал, людям показался, войска на местах проверил, жалобы послушал от горожан. А чего бы и герцога не отправить также? На севере народ суровее, до его раны дела никому не будет, а он и попривыкнет.

К отелю де Шефрез подъехали уже сильно за полночь. В одной из башен на втором этаже горел свет в окне.

-- Не спит…

-- Ничего, молодой еще. Что ему будет?

-- Ты, Жиль, иногда совсем бесчувственным кажешься, – недовольно пробормотал король. – Ступай, скажи лакеям, чтобы не докладывали, я сам поднимусь к нему.

***

Герцог Ангуленский покосился на кубок с вином и поморщился: пить не хотелось. Странная тоска, охватившая его в последнее время, не проходила.

Камин разгонял зимнюю стужу по углам скупо обставленной комнаты. В этот кабинет слуги даже не имели права заходить.

Ключ был только у самого Макса. Каменные стены, скрипучий дощатый пол без ковра, зато подсвечник аж на пять рожков. Да и стол сделан весьма добротно, хоть и не по нынешней моде.

Здесь, в старом крепком сундуке, хранились почти полтора десятка книг, собранных герцогом для своей библиотеки, и ожидали своего перевода. Здесь Максимилиан отдыхал от внешнего мира. Раньше, по крайней мере, так и было…

Сперва, сразу после ранения, приходя в себя на телеге, везущей его в Парижель, молился о том, чтобы Господь сохранил ему глаз.

Он помнил и сильную боль, когда лекарь сшивал лицо, и запредельную боль, от которой он впал в беспамятство, когда часть раны сочли нужным прижечь.

«Человек такая скотина – всегда и всего ему мало! Ну, сохранил мне Господь зрение… И что?! Для чего?! Для того, чтобы я мог обоими глазами собственное уродство видеть?! Или письма от матери читать?!»"

"Письмо, которое вызвало такое раздражение, привез гонец совсем уже поздно ночью. Мать беспокоилась о его здоровье и писала, что находится в стесненных обстоятельствах: «…и если бы у меня были средства, я сама приехала бы ухаживать за тобой, мой дорогой мальчик!

Что же касается маркизы, тебе не стоит судить ее слишком строго.

Она молода и, разумеется, неопытна в уходе за больными. Не грусти, я приеду и помирю вас сразу, как только получу от тебя деньги. Вышли их с тем же человеком…»

Деньги-деньги-деньги… Почему же он раньше не замечал, что каждое письмо графини-матери так или иначе затрагивает его кошелек? Не такие уж расходы нужны, чтобы доехать в карете из ее поместья до Парижеля. Это если ехать с горничной и охраной.