— Сколько раз тебя Павлов видел в натуральном виде?

— Два.

— И ты не боялась, что он тебя узнает? Рисковая ты девушка.

— Никакого риска. Меня почти невозможно запомнить. Я — никакая. Вот ты столько лет меня знаешь, а описать словами не сможешь. Во мне нет ни одной яркой черты.

— Кто тебе сказал, что ты — никакая? Сама придумала?

— Отчим. Это случайно вышло. Мне тогда пятнадцать лет было. Он по телефону разговаривал, не думал, что я слышу. Кого-то распекал, что слишком заметного парня куда-то послали. Он тогда еще в розыске работал. И говорит: «Он должен быть таким, как моя Аська.

Никаким. Сто раз мимо пройдешь и не запомнишь». Я, естественно, в слезы. Он понял, что я слышала, утешать начал. Вот тогда-то он мне и сказал: «У тебя лицо как чистый лист бумаги. На нем что угодно можно нарисовать. И красоту, и уродство. Это редчайший дар природы, им надо уметь пользоваться». Кроме того, Димуля, мы ведь не черты лица запоминаем, а масть, мимику, моторику, голос, манеры. А это все легко меняется, было бы желание. Так что, повторяю, риска не было ни малейшего.

— Ты с ним и голос меняла?

— Конечно.

— Скажи что-нибудь, мне интересно, как ты с ним разговаривала, — попросил Дима.

Низким голосом, в котором явственно слышались англоязычные интонации, Настя произнесла:

— Мне кажется, Дмитрий Владимирович, вы предпринимаете попытки меня соблазнить. Я полагаю, что вы человек трезвомыслящий и отдаете себе отчет в полной безнадежности вашего предприятия.

Она скользнула вниз, и белая пена укрыла ее до самого подбородка.

* * *— Ну, ожила? — спросил Захаров, когда Настя, укутанная в длинный халат, вышла из ванной. — Я чай заварил.

Садись, рассказывай.

— Мне перед сном чай нельзя, — помотала головой Настя. — Я яблоко погрызу. Значит, так, Димуля. Первое. Александр Евгеньевич Павлов хорошо ориентируется в тексте своей диссертации, помнит его и достаточно связно излагает. Но я абсолютно убеждена, что он ее не писал. Он всего лишь добросовестно выучил ее. Он не смог ответить ни на один вопрос, на который ответил бы любой настоящий автор.

— Значит, Филатова не преувеличивала, когда говорила мне в машине, что начальникам диссертации пишут профессора? Я, честно говоря, ей не поверил.

— Зря. Очень распространенная практика. Я это специально выяснила. Теперь второе. Свою монографию Ирина Сергеевна Филатова писала, несомненно, сама. Среди ее бумаг есть переводы всех зарубежных работ, на которые она ссылается, причем переводы не официальные, а рукописные, выполненные ею же. Она хорошо владела английским. Стиль, логика, подача материала — все указывает на ее авторство.

— А что, были какие-то сомнения?

— Посуди сам. План на следующий год верстается в сентябре.