— Мы хотели бы с вами поговорить.

— О чем же? — Голос Ковалева был сух и надменен. Он выглядел королем, разговаривающим с непослушной челядью, и Лиля вдруг подумала, что никогда не умела вести себя с таким непоколебимым достоинством.

— Для начала о ваших взаимоотношениях с Диной Костровой, убитой несколько дней назад.

С Ковалева мигом слетел весь его лоск. Казалось, что легкое дуновение ветра от шевелящихся губ следователя разом унесло все его высокомерие. Он даже как будто стал меньше ростом.

— Вы знаете про Дину? — помертвевшими губами спросил он.

— Знаем. И про Дину, и про остальных.

— Каких остальных? Я никогда не изменял Але. Ну, то есть до случая с Диной. Поэтому никаких остальных нет и не может быть.

— Не притворяйтесь, Дмитрий Валентинович. — Бакланов поморщился. — Я имею в виду остальных жертв, которых вы убили для того, чтобы запутать следствие и «прикрыть» убийство Костровой.

— О чем говорит этот человек? — осведомился Ковалев почему-то у Лили. — Я вас знаю, мы виделись на конкурсе красоты.

— Да. Напоминаю, что я помощник руководителя следственного управления, — сообщила Лиля. — А Егор Николаевич — мой коллега, следователь, который ведет дело о так называемых «цветочных убийствах».

"

"— Вы что, подозреваете, что это я? — В голосе Ковалева прозвучало столь искреннее возмущение, что он вдруг ненадолго стал похож на себя прежнего. — Вы с ума сошли. Я убил всех этих женщин? И я убил Дину? То есть да, я убил Дину, я это понимаю, но все остальные-то тут при чем?

— То есть вы признаетесь в убийстве Костровой? — спросила Лиля, Бакланов бросил на нее неприязненный взгляд.

— Не в том смысле, который вы вкладываете в это слово. — Ковалев пожал плечами.

 — Я расстался с ней, и я знаю, что девочка страдала. Мне было жаль ее, я чувствовал себя скотиной, но причинить боль жене я не мог ни при каких обстоятельствах. Кто-то должен был страдать, и я решил, что это будет Дина. Дина, не Аля. Только не Аля. Девочка сбросилась с крыши, боже мой, этот грех будет на мне до конца моих дней.

— Она не бросалась с крыши, — сухо сообщил Бунин. — Ее столкнули с крыши. Положили букет ноготков в карман, вынули сережку из уха.

— Боже мой, какую сережку? Я ничего не понимаю. — Ковалев сжал виски длинными тонкими пальцами, и Лиля совершенно не к месту подумала, что у него красивые руки.

— Вот эту. — Бакланов достал из шкатулки черную жемчужину и протянул ее на ладони Ковалеву. Свет от удивительных люстр заиграл на бриллиантовых гранях, казалось, сноп искр полетел вокруг, напоминая зажженный бенгальский огонь. — Узнаете?

— Да, конечно, узнаю. Это я дарил Дине. Откуда это у вас?

— Оттуда же, откуда и все остальное. — Бакланов вернул сережку в шкатулку и протянул ее вперед, открывая взору все содержимое.