Невозможно было устоять.

Эти ее слезы...

Это отчаяние...

Хотелось стереть все плохое из мыслей и из памяти. Наполнить хорошим. Заполнить...

Присвоить ее.

Вернуть.

Выжечь из прошлого все пять лет и тот дурацкий вечер, когда я принес документы на развод. Чтобы снова увидеть радость от встречи. Сказать не «Прощай», а «Привет». Унести в спальню и расплатиться за все одинокие ночи.

Долго.

Жарко.

Как любит.

Как я люблю.

— Не было и дня, чтобы я о тебе не думал. — Признаваться получалось легко.

Крышу уже не рвало... Она летела в пропасть. А вместе с ней летела и вся осторожность. Как мусор. Лишнее. То, что нам больше не понадобится.

— Я словно в первый раз."

"Леру трясло. Она упиралась ладонями мне в грудь. Отталкивала, а потом гладила. Жадно, словно одного этого достаточно для счастья.

— Первый тоже был со мной. Это не страшно. Помнишь?

Я перехватывал ее ладони. Целовал во все эти загадочные линии. Терся щеками. Прижимал тонкие пальцы еще крепче к своей груди. И разрешал снова отталкивать.

Это была наша маленькая борьба. Ломка с заранее известным финалом.

Без злости. Без боли. На истощение.

— Я не могу. — Лера срывалась на слезы. Пыталась вывернуться или укрыться.

— Я... Я... — Она задыхалась от ощущений.

— Я так долго тебя... — Кулаками лупила по плечам.

— Лгу... — Сдавалась, затихая. — Я, наверное, умру, если ты меня сейчас отпустишь. В этот раз точно умру...

Она смеялась, умываясь слезами. Счастливая, растрепанная. И сама вслепую искала губами мои губы.

— И не надейся, родная!

Сил никаких не оставалось. Планы полетели псу под хвост.

У широкой кровати в спальне не было шансов. Не протянули бы мы так долго друг без друга.

Сгодился диван. На него и упали, сплетаясь руками и ногами.

— Повтори, что не отпустишь! — Лера смотрела как чумная. Волосы разметались по сиденью. Бледная кожа сияла на фоне черной ткани обивки.

— Больше никогда. — Брюки улетели на пол. — Моя девочка. Всегда была моей. Так?

Я накрыл ее своим телом, как куполом. От всего мира заслонил.

— Да...

Холодные ладони легли мне на плечи, заставляя склониться ниже.

— Только моей? — Я не сопротивлялся. Давал ей почувствовать свой вес. Свою потребность. Дышал ею.

— Никита Лаевский, ты чудовище. И самомнение у тебя размером с Эверест.

Лера, как кошка, вжимала ногти в кожу. И улыбалась. По-новому. Совершенно незнакомой улыбкой. Дерзкой. Шальной. Такой взрослой, что тормоза от нее срывало.

— Значит, я прав? Никого! — Я сам себе не верил. Где-то внутри знал. Всегда знал. Но всерьез даже думать запрещал.

— У тебя совсем нет совести, такое спрашивать.

— Совесть? Нет. Я ее обменял на право быть с одной потрясающей...

Качнувшись вниз, принялся поцелуями покрывать каждый сантиметр тела.

— ... нежной...

Заставлял Леру смущаться и краснеть.