– Дьяка в поруб!

– Дык там же бесы! Цельных два. Он и одного-то в прошлый раз до истерики довёл…

– Ничего, не передерутся, подвинутся, может, даже подружатся, – сухо приказал я. – Ещё послать стрельцов на поиски наиболее активных дебоширов. Лично я сверху отметил троих. Потом нарочного с объяснительным письмом к царю. Нет, только не Митьку! Он опять нашего работодателя в мешке притащит.

– Будет сделано, батюшка сыскной воевода!

– И вот ещё что, Фома! – подумав, попросил я. – Поставьте утроенную охрану ворот. После сегодняшнего шоу с моим «воскрешением» бояре запросто решат припереться сюда с войсками и, в отличие от священников, перепроверить меня посредством полного утопления в святой воде. Всплыл – значит виновен! Ну их, перетопчутся, у нас своих неотложных забот полно…

– Как скажете, Никита Иванович, – коротко поклонился стрелецкий сотник, разворачиваясь к подчинённым.

– Бабушка Яга, нам нужно поговорить.

– Сначала ты поешь, соколик… – Она едва ли не силой затащила меня в дом, но я сопротивлялся:

– Нет, сначала мне надо разобраться с тем, что вообще произошло? Как в наше короткое отсутствие при полном отделении милиции город стоял на грани бунта? Где, мать их, были все наши? Почему никто не арестовал дьяка Груздева и, главное, дал ему возможность провоцировать народ?!

– Ну хоть чайку-то выпей да и…

– Больше никаких ватруше-э-эк!!!

– Да поняла я, поняла, – прочищая мизинцем ухо, охнула Яга. – Всё, не пристаю более. Сей же час Митеньку да Фому Силыча пред очи твои грозные поставлю.

Я перевёл дыхание. Мне редко приходится так кричать, но уж если кричу, значит, причина серьёзная, и она есть. Как правило, все понимают и на продолжение не провоцируют. Буквально через пару минут передо мной навытяжку стояла та самая парочка, которой я доверил стольный град Лукошкино на время своего кратковременного отсутствия.

– Докладывайте, – не отрывая глаз от блокнота, тихо попросил я.

– Ась? – неуверенно переглянулись они.

Я промолчал. Более опытный в разносах Митька глядел честными глазами в потолок и настукивал ногтем по стенке нечто среднее между камаринской и азбукой Морзе. А вот добропорядочный Фома Еремеев явно занервничал…

– Охохонюшки, – тяжко вздохнула Баба-яга. – Простил бы ты их, Никитушка. Понял, плюнул да и простил…

– Я пока никого ни в чём не обвиняю. Я жду.

– Чего?

– Доклада. Просто доклада о том, что происходило в городе в наше с вами отсутствие. Ничего большего. Честно.

– Энто справедливо, – важно согласилась бабка, многозначительно взвешивая в руках тяжёлый ухват. – Тады ждём.

– Итак? – Я выразительно поднял бровь, опять-таки не отрывая взгляда от своих записей."

"– А тот, кто первый доложится, тому какое ни есть снисхождение будет? – вкрадчиво уточнил Митя.