— Хочешь уйти отсюда, Дал? Только ты и я?

Уже давно мы обе хотели убраться отсюда. Сегодня как раз подходящий день.

Я киваю, рассматривая ее лицо.

Вблизи синяк выглядит еще хуже, и на нижней губе у нее небольшой порез.

— Кто это сделал? Тот козел Джеральд, да?

— Забудь об этом. Я в порядке, — она ласково гладит мою щеку, и я морщусь от боли. — Кстати, у тебя лицо выглядит еще хуже.

Мы обе взрываемся смехом и закрываем друг другу рты, чтобы нас не услышали.

Мы выбираемся из этого ужасного места, где еще одна пара, пользуясь программой усыновления, играет в Богов с беспомощными детьми, и все еще смеемся.

Истерически.

И для Вайолет, и для меня это первый раз за долгое время, может быть, впервые в жизни, когда мы наконец-то чувствуем себя свободными.

Живыми.

Как будто мы можем делать все, что захотим, без жутких приемных родителей, дышащих нам в спину и использующих нас как отдушину для своей незаметной жизни.

Мы останавливаемся у моста, чтобы перевести дух."

"Снег падает, покрывая наши плечи и обувь. Но я все равно кружусь под фонарным столбом и кричу в тихую ночь:

— Мы свободны!

Вайолет хватает меня за плечи, и в тусклом свете и падающем снегу она выглядит так, будто у нее над головой ореол.

— Далия?

— Да?

— С этого момента мы — единственная семья друг для друга.

— Ты никогда не бросишь меня?

Она обнимает меня и шепчет слово, которое дарит мне новую надежду:

— Никогда.

Сев, я смотрю на лицо Вайолет и держу ее руку в своих дрожащих ладонях.

— Ты сказала, что мы — единственная семья друг для друга. Как ты могла бросить меня? Почему ты не рассказала мне о человеке, который угрожал убить тебя, а написала об этом в дневнике?

На самом деле, я, возможно, знаю, почему.

С тех пор как я познакомилась с Вайолет, она всегда была мягкой и старалась всем угодить. Она никогда не повышает голос и с трудом может отказать кому-то, кто имеет над ней власть или кричит на нее. Однако, когда дело касается меня, она всегда была как мама-медведица, быстро превращаясь в яростную защитницу, если кто-то обижал меня или говорил обо мне что-то плохое.

Я не сомневаюсь, что она хотела защитить меня от человека, личность которого она, вероятно, раскрыла. Она скорее умрет, чем допустит, чтобы я оказалась втянута в это.

Но я поступила бы так же.

Она многим пожертвовала ради меня, и теперь моя очередь отплатить ей.

Ви говорила, что такие дети, как мы, всегда были обречены на то, чтобы быть на самом дне пищевой цепи, на обочине общества, шестеренкой в механизме. Наши жизни, страдания и травмы не имеют значения.

Никому нет до них дела.

Но в этом она ошибается.

Она для меня важнее всего на свете.

Я хочу сказать ей, что я близка к цели. Что я проникла в организацию, где находится этот подонок.