Голос её зазвенел холодным металлом:

— Пошёл вон…

— Дорогая, я вернусь за тобой, я попробую… — лепетал он, словно школьник перед строгой учительницей, а не верный муж в минуту смертельной опасности, в миг предательства.

«Ариец» по-прежнему стоял в проёме двери в своей чёрной маске. За ним — двое автоматчиков.

— Ну что, вы идете? — нетерпеливо спросил он.

— Да-да, конечно, — торопливо отозвался Евгений.

Одним коротким кивком тот дал знак, и охрана вывела Евгения из барака.

Мы молча смотрели ему вслед. Каждый мысленно пожелал ему скорейшей смерти.

«Крыса», — вот что вертелось на языке у каждого.

Лишь только дверь закрылась, отрезав нас от внешнего мира и от автоматчиков, в бараке вскипело негодование.

— Ну и сука у тебя муженёк, — пробасил Ворон, прижимая к себе Лизку. — Я бы свою бабу ни за что не оставил.

Мы смотрели друг на друга и понимали: после этого случая доверять вообще никому нельзя…

Дед Ефим, до этого молчаливый, поднялся и подошёл к рыдающей Евгении. Осторожно обнял её за плечи, притянул к себе, как родную, погладил по волосам:

— Ты поплачь, поплачь, доченька.

Выплесни, не держи в себе.

Она дрожала, рвала голос, то всхлипывала, то сипло выговаривала одно и то же:

— Двадцать лет вместе… больше двадцати… Душа в душу… Как? Как он мог?

Евгения вцепилась в его рукав, затрясла старика, словно хотела у него выяснить проклятую истину, словно он был виноват в предательстве мужа. Слёзы бежали по её лицу, но она этого уже не замечала.

— Поплачь, поплачь, — приговаривал дед, ласково гладя её по голове.

— Как? Потому что вы все неудачники, — хищно вставил мажорчик, сидевший в углу.

Глаза блестели злобой, слова сочились ядом. — Я бы на его месте так же поступил. Жаль, что я не доктор. Эх…

— Цыц! — рявкнул на него дед Ефим, оборачиваясь. — Завали поганый рот!

— А ты кто мне такой, чтоб указывать⁈ — взвизгнул мажорчик, вскакивая. — Старый пердун! Мля!

Мажорчик уже раскрыл рот, чтобы вылить ещё порцию грязи, но договорить не успел. Я шагнул к нему и ткнул кулаком в живот. Воздух вырвался у него из горла со свистом, он согнулся пополам, глаза выкатились, а слова так и застряли в горле.

— Костечка… — сказал я спокойно, беря его за ухо и выкручивая. Он заскулил, повис на моей руке, пытаясь ослабить боль. — Я же предупреждал, веди себя прилично. Вот сейчас продышишься, оклемаешься и попросишь у дедушки прощения.

— Хватит! Хватит! — вдруг закричала Евгения, вскидываясь, будто забыв про свои слёзы. — Хватит с нас насилия! Отпустите его, прошу вас!

Она поднялась, встав на защиту того, кто только что оскорблял всех вокруг, включая и её.