Сила в нём чувствовалась сразу — пружинистая и натренированная.

— Мужики, — скалился Лёха, выставив вперёд ладони. — Ну что, подвезёте до дому, докинете? Вы откуда вообще? Вы по-русски бельмес, нет? Чего молчите-то?

— А ты сам откуда? — с подозрением глянул на него седой, останавливая взгляд на робе, слишком уж характерной, тюремной.

— Да турист я, турист, отец! — замахал руками Лёха. — Вот отбился от своих…

— На браконьера он не похож, — вмешался молодой, внимательно разглядывая зэка.

— Он похож на кого-то пострашнее браконьера, — мрачно сказал седой.

— Да ну вы что, прекращайте! — Лёха попытался снова улыбаться, но улыбка уже дрожала. — Какой я опасный… Турист, говорю ж! Свой я, свой! — он даже грудь ладонью хлопнул, будто клятву давал.

— Турист… — холодно оборвал его седой. — Здесь нет туристов. И не было никогда. Места глухие. Ладно, поможем тебе, но это если скажешь правду.

— Печёнкой клянусь! — поспешил выкрикнуть Лёха. — Попёрлись мы с мужиками в эту глухомань, по пьяни, сдуру, и вот отбился я. Турист я!

— А одет ты так почему? — прищурился седой.

Лёха замялся, оглянулся на кусты. Остальной отряд всё никак не выходил. Все ждали команды Кирпича. Он знал: стоит только всей гурьбой выскочить на открытое место — лодка уйдёт. Столкнуть посудину в воду для опытного человека — дело нескольких секунд, и тогда их не догнать. Ждал.

А Лёха подошёл ближе и, наконец, увидел в лодке деревянный ящик, доверху набитый рыбой. Свежевыловленной, ещё живой. Хвосты дёргались, жабры раздувались. У него внутри всё сжалось: во что бы то ни стало захотелось завладеть этим — и лодкой, и рыбой. Пусть даже ценой самой высокой.

— Слушайте, мужики… — заговорил он, облизывая губы. — Возьмите меня с собой, в натуре. Я вам по дороге всё и расскажу…

Седой вдруг резко наклонился, а выпрямился уже с ружьём в руках. Вскинул двустволку, нацелил прямо в грудь зэка.

— Стой, где стоишь, — твёрдо сказал он. — У тебя речь не чистая. Ты плохой человек. Ты задумал плохое. Я разбираюсь в людях. Я сразу вижу.

Узкие глаза старика сузились ещё сильнее, превратились в тонкие щёлки, но казалось, от этого он видел только лучше. Будто заглядывал прямо внутрь, в самую душу Лёхи, и видел там всё: и голод, и жадность, и то, что он даже не сомневался — надо убить этих рыбаков из-за ящика рыбы.

Лёха замер. Первая мысль, что мелькнула у него секунду назад, ещё до того, как ружьё нацелилось на него: схватить камень и со всей дури врезать молодому в висок, потом броситься на седого, а там уже и братва подоспеет. Это пришлось забыть, когда появилась двустволка. Холодок пробежал по спине, ноги сами пошли назад, пятясь. Ружье остудило его пыл.

— Уходи, — сказал Седой. — И не думай взять камень. Я вижу, как ты косишься на землю.