И вколачивался, задрав длинные ноги, впиваясь в них до синяков, до красных отметин, — кричала и сотрясалась, перемежая выкрик моего имени с чем-то вроде «О, Господи»…

— Эндрю…

Рухнула по спину на столе, сваливая на пол бумаги и органайзер, подергиваясь, когда горячая сперма толчками выплескивалась на ее грудь и шею — явно не способная больше шевелиться, с повисшими вниз руками и замутненным взглядом.

Усмехнулся, — моя изнеженная леди, не привычная к такому, сейчас напоминает скорее жертву избиения, чем довольную после любви женщину. На ногах и запястьях точно останутся синяки — уже сейчас набухает красным нежная белая кожа.

— Ты… Это было… Что это было, вообще? — глазами пытается хлопать, но ресницы слипаются, — от вымученности и от слез.

— Ты же сама пришла ко мне почти голой, — усмехаюсь, застегивая молнию на брюках. — Ждала чего-то другого? Выпить чаю собиралась?

— Услышала, что ты уезжаешь, и… Хотела попрощаться, — слова даются ей тяжело, с явным трудом.

— Ну, вот и попрощались, — стараясь быть нежным, провожу костяшками по щеке, спускаясь вниз, к шее, — и ее снова дергает от прикосновения. Да, не привыкла… А я решил не сдерживаться. Надоело мне сдерживаться в этих картонных декорациях. Вкус прежнего уже почуял — и не удержался. Хотя вообще обычно я с ней стараюсь быть бережным. Только вот от этого все еще больше неживым становится. Как красивая картинка, — без запахов и вкуса. Разрядка, — с тем же успехом мог бы просто принять душ.

— Россия плохо на тебя влиет, — бормочет заплетающимся языком. — Еще не уехал, — а уже вот такой…

— Какой, Эстер? — нависаю над ее лицом, пробегаясь пальцами по груди, к животу.

— Сумасшедший… Без планок… Когда только приехал, таким был… Мне уже страшно, каким обратно вернешься…

— Ну, так такого же и полюбила, да ведь, моя леди? — снова чуть дергаю за волосы, наслаждаясь дрожью на ее губах. — Тебе же понравилось… Прощание…

Молчит, — и только дышит, — снова жадно, задыхаясь, и грудь подскакивает, прижимаясь ко мне твердыми сосками.

— Ты меня пугаешь…

— Не бойся, — провожу по губам, — нажимая, сминая, надавливая, — и снова ощущая, как в ней зарождается дрожь. На хрена прикидываться, играть в эту некому не нужную скромность? Если ей нравится вот так, — жестко, до одури, через боль, — до состояния выжатого лимона? — До вылета уже не увидимся, — вожу губами по ее, слегка прикусывая, ощущая соленый привкус выступившей крови. — И, Эстер. Меня зовут Андрей. Так трудно запомнить?

Раздражает меня это ее Эндрю. Как и надежды ее на то, что стану таким же, как она и окружение вокруг — рафинированным интеллигентом, заботящимся о том, чтобы под правильным углом отводить мизинец, когда берешься за чашку кофе. Но девочка все надеется. Хоть сто раз говорил, — зря.