Хм… Сказал бы ему…

— Здесь тоже кто-то должен остаться. Ударить могут по бизнесу, пока мы там вопросы будем решать. Может, для того и выманивают. Чтобы мы здесь все без присмотра оставили. Тут теперь каждый глаз как пять работать должен, Дан.

— Согласен, — помявшись, Дан таки кивает. — Пойду, пару звонков важных сделаю.

Даже не оборачиваюсь, когда за ним хлопает дверь.

Забытое, старое чувство, с которым когда-то прожил годы, которое ни на минуту не отпускало, — снова вернулось.

То самое осознание, — вот сейчас ты стоишь, и вискарь попиваешь. Городом, что под ногами раскинулся, любуешься. Жив, здоров и даже вполне доволен.

И в любую секунду тебя может просто не стать.

Или корчиться в каком-нибудь подвале, обливаясь и захлебываясь собственной кровью, будешь.

И потеряешь на хрен все.

Здесь забыл уже об этом, — давно забыл, давно не чувствовал. А там, — забывать нельзя. Расслабишься на минутку — и нет тебя.

Потому и живешь — как последний день.

И вкус виски охренительный, когда пьешь его, как в последний раз.

Да что виски — даже воздух по-другому пахнет.

Такой насыщенной жизнью, что голова кружится.

Многие, как Дан, предпочли бы забыть это чувство. Расслабиться и просто жить, рассчитывая наперед, потихоньку идя в гору и планируя собственную старость.

Но — не по мне.

Только сейчас понял, как мне этого не хватало.

И вроде в тонусе — дела ни на миг не дают обмякнуть. А все равно. Неживое все какое-то. Яркости нет, вкуса нет, наполовину живое все вроде как. И сам — будто не на воле, а в коробке какой-то живу. Не для меня эта размеренность, которой так радуется Дан. Совсем не для меня. Как в теплицу попал, — красиво все, но, блядь, только вполсилы дышит.

— Андрей?

Снова не оборачиваюсь, — и так знаю, что там увижу.

Хмыкнув, медленно втягиваю виски, — даже дышать, кажется, иначе начал, вон, и вкус появился, и даже горло слегка обжигает. Приятно так, оживляя все рецепторы. Может, даже слегка захмелею? Там, в прошлом том сумасшедшем, в которое вылечу сегодня, — все перемешивалось, — и жизнь сумасшедшая, и боль, что с катушек сносила, — и хмель пьянил. А теперь — картонное все.

— Эндрю…

Тонкие пальцы Эстер ныряют под рубашку.

Черт! И мышцы буграми напрягаются, чуть ли не разрывая натянутую ткань.

— Эндрю, дарлинг, — дышит мне в спину, забрасывая на бедро тонкую ножку, по которой струится шелк распахивающегося халата.

Хватаю запястье и резко разворачиваюсь, забрасывая ногу повыше, — так, чтоб не дернулась, осталась доступна в любой момент, дергая к себе ее спину.

Натыкаюсь на изумленно-испуганные светло-медовые глаза и рывком сбрасываю халат, оставляя от него ошметки на полу.