Рассмеявшись, я восклицаю в тон:

- Як он по-пиз-довав! Э-э-э! Як попиздовав!

- Поскакав, як той цапок!

Мы с Надей даем друг другу пять и заливисто смеемся. Анатолий, не сдерживая довольной улыбки, тоже усаживается на место. На кухне на миг устанавливается то самое состояние, когда жизнь кажется простой и невероятно хорошей. Которого я не помню уже года три, сколько и живу одна. Добавляю, вздохнув:

- Моя бабуля могла, конечно, и по-русски болтать, но ругаться предпочитала исключительно по-кубански.

Папе бы она сейчас тоже навешала от души, без всякой жалости.

Как-то раз бабуля приехала меня навестить, Нине тогда едва исполнилось годика три, а мне, соответственно было почти пять.

Лизавета никак не могла уложить Нину на дневной сон, и я ей мешала. Когда бабушка вошла в дом, она застала следующую картину: Лизавета в истерике отбирает у меня кусок хлеба и кричит, что я даже крошки еды в этом доме не заслуживаю. А я стою, синяя от страха, весь мир сжался до ее голоса.

Я была не идеальным ребенком. Лизавета любит напомнить об этом на семейных праздниках, рассказывая, как ужасно я отреагировала на появление в доме нового младенца.

Ревнивая, эгоистичная девочка, требующая внимания. Но бабушка видела все иначе. Она всегда старалась смягчить углы, забирая меня к себе при первой возможности, будь то выходные или каникулы. Но ту ситуацию спустить на тормозах она не захотела.

Моя бедная бабушка, годы детства которой пришлись на послевоенное время, прекрасно знала, что такое голод. Страшный, режущий желудок голод, опустошающий до боли в костях. Она видела, как от него тают и умирают, и этот страх остался с ней на всю жизнь.

Мысль о том, что ее пятилетней внучке могли отказать в еде или попрекнуть ею, ослепила.

Со всей кипящей яростью она влепила Лизавете пощечину и заорала: «Ах ты прощуха поганая! Хлеба ребенку пожалела?!»

Они с Лизаветой устроил скандал такой силы, что сгладить его было невозможно. Бабушка потом часто рассказывала, что в детстве я была худой, нервной, слабой. Что Лизавета чуть ли не отдельно мне готовила. Лизавета же утверждает, что в той ситуации я взяла без спроса печенье, которое должно было быть поделено между всеми после обеда.

Я, честно, мало что помню.

Детская психика практически полностью стерла то травмирующее воспоминание, но думаю, намного правдивее выглядит версия номер два. При этом и не могу полностью отрицать слова бабули. Она была прямая, где-то наивная, простая женщина, в жизни которой произошло столько драмы, что, поверьте, она не устраивала бы новую на ровном месте. Бабуля похоронила двоих детей и в сорок шесть родила маму. Ей было сложно и она уж точно не планировала на старости лет растить меня. Если она меня забрала, значит, на то были причины.