Идемте, и никого не бойтесь.

Мы вышли из комнаты, и Ланвен повела меня по замку. Она знала все ходы и комнаты, и показывала мне чудесные уголки, где стояли древние краснофигурные эмфоры, мраморные статуи языческих богов и героев прошлого, был даже небольшой бассейн, в котором плавали золотые рыбки. Прогулка увлекла меня, и когда мы пришли в галерею, я чувствовала себя бодро и даже весело.

В галерее уже прогуливались несколько дам в сопровождении своих камеристок.

Благородные леди говорили негромко, но нежными, хорошо поставленными голосами, и казалось, что в галерее журчит ручей, серебристо перекатываясь на камешках. Я заметила леди Сибиллу — в ярком желтом платье, с янтарным ожерельем на красивой полной шее. Леди Сибилла что-то рассказывала — чуть жеманясь, посмеиваясь, кокетливо показывая кончик языка между белоснежным острыми зубами.

При нашем с Ланвен появлении дамы замолчали, глядя на нас — некоторые прямо, некоторые искоса. Леди Сибилла тонко рассмеялась, прикрывшись веером в виде серебряной чеканной пластины на ручке из красного дерева.

Мы прошлись вдоль галереи, две или три дамы приветствовали нас поклонами, и я поклонилась им тоже, игнорируя тех, кто игнорировал меня. Нет, Ланвен ошиблась, мне не было страшно. Но эти изучающие взгляды, любопытные взгляды, насмешливые — они ранили, потому что я чувствовала вину за собой. Каким бы заманчивым для большинства ни было место в королевской постели, я ощущала себя всего лишь любовницей, предметом низменного удовольствия, и тем более противно, что я сознательно решилась на это.

Постепенно ручей зажурчал вновь — дамы вернулись к разговорам. Разговоры крутились вокруг нарядов, последнего театрального представления, погоды и предполагаемых увеселений, которые должны были устроить в королевском замке в мае.

Встав у незастекленного арочного окна, Ланвен взяла меня под руку и тихо называла имена присутствующих дам, рассказывая немного о каждой из них — кого отличает королева, у которой дурной нрав, а которая сама мечтала бы стать королевской фавориткой.

— Говорят, в первый день мая представление разыграют прямо в саду, — сказала леди Мейрин, которую Ланвен назвала канарейкой — существом безобидным и легкомысленным. — Поставят сцену, колонны… Его величество распорядился.

— Да, его величество самолично осматривал сад, — сказала леди Сибилла, и все обернулись к ней. — Такое усердие! Вчера он был так там занят, что вернулся в заседание лордов усталый, с блуждающим взглядом.

— Но он так мечтательно улыбался, — заметила леди Эсилт, косясь в мою сторону.

Ланвен сказала, что леди Эсилт — ближайшая подруга леди Сибиллы, и что язычок у нее побольнее пчелиного жала.