Потому что в груди давит, потому что с ума схожу от мысли, что сейчас ты у меня в руках, а в следующую минуту упорхнешь в свой Лондон, как птичка. Потому что не нужен уже тебе.

И целует. Но не так, как раньше. А несмело, словно прося разрешения. Словно надеясь на то, что брошусь в его объятия, что соглашусь на все, всегда рядом буду.

— Маленькая влюбленная девочка, которая жила когда-то во мне, сейчас визжала бы от восторга. — Я осторожно высвобождаюсь из его рук, отворачиваюсь, не давая больше прикасаться к губам. Голос сел окончательно, внутри все вибрирует от напряжения. Кто бы знал, как трудно мне даются эти слова. Ведь совсем другое сказать хочу. — Она так сильно желала услышать это заветное «я люблю тебя», готова была все ради этого сделать. Через себя переступить, душу продать, лишь бы любил по-настоящему. Но я давно не она. И слишком хорошо помню все унижения и боль, поэтому… поэтому ничего не могу сказать. Тем более сегодня, когда только что узнала о смерти отца. Ты хорошо выполняешь свою работу, так делай ее дальше, Давид. Я заплачу. Все, что отец тебе обещал. А о личном давай потом. Как-нибудь… — Качаю головой, глотая подступившие слезы.

— Да не нужны мне эти деньги, Лер… — излишне громко и резко произносит Давид, так что я вздрагиваю от неожиданности. — Я не ради них на отца твоего работать согласился. Ты нужна мне, ты, понимаешь? — Встряхивает меня, словно тряпичную куклу. А у меня больше нет слов. Ни одного.

Горло спазмом сжало, стало хуже, чем до этого было. Признание Давида должно было обрадовать меня, а я чувствую лишь пустоту. Пугающую, огромную, утягивающую меня на дно.

— Давай завтра. Завтра обо всем, Давид. Я не могу больше, — севшим голосом прошу я и поднимаюсь на ноги."

"Леонов остается у реки, когда я медленно иду к дому. Устала до невозможности. Быстрее бы до кровати добраться, уснуть, чтобы забыться хотя бы немного. Чтобы мысли перестали роиться в голове, чтобы не возникало желаний броситься к Давиду, упасть к ногам и просить повторять снова и снова слова о любви. А потом снова стать не нужной. Потому что, скорее всего, так и будет. Ведь снова начать доверять человеку не так просто, оказывается.

Следующие несколько дней проходят бесцветно. Настю полностью поглотило горе, я одна брожу вдоль берега, подавленная, дезориентированная, ловлю на себе задумчивые взгляды Давида, который всегда находится где-то неподалеку.

Мы больше не возвращаемся к тому разговору, больше не говорим о чувствах, даже не целуемся. Я игнорирую его прикосновения, стараюсь не оставаться с ним наедине. Давид, кажется, понимает, что мне нужно время, и готов дать его мне.

Когда где-то поблизости слышится гул мотора, мы с Настей сидим на пороге, молча наблюдаем за тем, как солнце прячется за горизонтом.

Звук нарастает.