И самое страшное время перед рассветом, когда тьма, особенно густая, а в ветвях деревьев прячутся монстры, которые сквозь тени проползают в комнату, Есения, подрагивая от всхлипов, шептала:

— Если бы я все знала наперёд, ничего бы не случилось, если бы ты мне что-то объяснил, ничего бы не произошло.

И тогда, в истерике, в какой-то лютой, неосознанной, животной, от страха, от отчаяния трясло меня.

Я рычал, старался сдержаться, закусывал губы до крови. И просто признавался ей в том, что она самая.

— Прости меня, прости меня христом богом, прошу, прости.

Мне уже было абсолютно без разницы в кого верить.

Я просто понимал, что если потеряю Есению, то сердце моё останется с ней, а без сердца жить это ведь дерьмово.

— Прости меня, прости.

— Не прощу! Не сейчас… Но ты отдал мне детей. И за это я буду тебя уважать.

А мне казалось, что моё решение это просто показатель того, что я настолько её люблю, что готов пожертвовать всем, лишиться сыновей, только чтобы она поняла, что моя любовь не пустой звук.

И когда самое страшное время перед рассветом наконец-таки рассеялось, я вытирал слезы с её щёк и заглядывал в глаза, которые увидел чертову тучу лет назад в том разбитом автобусе.

И теперь я шептал ей о том, что есть ангелы не спят, ангелы не спят, потому что они среди нас…

Эпилог

Есения, полгода спустя.

— Ползи, — прошептал Тимур и упёрся указательным пальцем Матвею в пяточку.

Младший развернулся, посмотрел хмуро.

— Ползи, давай, — ещё раз подтолкнул Тимур брата к активным действиям, но Матвей был такой ленивый, это все искусственное вскармливание виновато, потому что вес младший набирал не по дням, а по часам, и поэтому он очень медленно учился переворачиваться, ползать, опираться на ручки. Но на самом деле это было абсолютно не важно, потому что никто его не торопил, никто не топтался рядом и не высчитывал время.

Я скосила глаза на детей. И вернулась к макету большой игровой, в которую мы решили переделать мансарду.

Нет, у нас не было все гладко, у нас не было все как в сказке. Это было тяжело, это было больно, и сейчас, возвращаясь назад на полгода, я не представляю, сколько сил понадобилось Рустаму для того, чтобы выдержать то моё состояние, ту мою агонию, мой страх, мою панику, мою зацикленность. И я была ему благодарна за то, что он нашёл в себе силы на понимание. Но это вовсе не означало, что верить я ему стала безоговорочно, и вопрос подвешенный с его секретаршей рассеялся в воздухе. Нет.