Я, наоборот, скорее отдам тебе их, если тебе от этого будет счастье, если дети останутся с тобой и ты будешь прежней, я отдам тебе детей.

— Ну ты же…

— Мне тоже было страшно, и я не знал, как иначе объяснить, что происходило в моей жизни во время беременности. У тебя детей я никогда бы не рискнул отобрать, потому что столько лет прошло, а Тимур помнит почти все. Рассказывает бабушке о том, как вы строили косую аллею. И у него на аватарке на телефоне стоит фотка, где вы со скалодрома оба в шлемах. Я не смог бы ничего сделать, не отобрал бы никогда в жизни Есения, просто поверь мне, поверь мне и прости…

Еся закусила губы. Тяжело задышала, а сердце у неё билось громко так, что я все слышал. Все слышал, все понимал, ей было страшно, ей было больно, она боялась не только за себя, она боялась за детей, и у неё не было различия чужой это ребёнок или родной.

— Знал бы ты, как я тебя ненавижу, — всхлипнула она и, оттолкнувшись от меня, развернулась и медленно пошла в направлении дома.

Я сделал несколько неуверенных шагов вслед за ней, она обернулась, вытерла запястьем нос и хрипло произнесла.

— Но ты все портишь, ты даже ненавидеть не даёшь себя по-человечески, предатель!

Эпилог

Рустам

Говорят, самая длинная ночь в году это ночь зимнего солнцестояния. Я особо не разбирался, когда оно должно было наступить, ведь у меня самая длинная ночь в году была сегодня, когда Есения, развернувшись, сказала, что она даже по-человечески не может нормально меня ненавидеть, потому что я даже всю ненависть умудряюсь испохабить тем, что отдаю все.

И она зашла домой, раздела Матвея, сама переоделась, бросила сумку с вещами прямо в холле, я позвонил тёще.

— Приедьте.

И эти сорок минут, которые ехали до нас мать с отцом Есения, я не знал, что делать, потому что жена снова закрылась и замолчала.

Только когда появилась тёща на пороге, когда я смог убедить Есю отдать Матвея ей, только тогда случилось все в нашей спальне.

За закрытыми дверьми Есения бросалась на меня, лупила кулаками по груди, кричала, что я предатель, изменник, самый ужасный человек на свете.

— Ненавижу,— всхлипывала она, отдёргивая от меня руки и зажимая лицо ладонями. — Ненавижу, ненавижу.

Но лучше пусть она кричит и будет настоящей, чем уйдёт в несознанку и снова замрёт, как муха в янтаре. И когда в обед приехал Тим, то глядя на все, он кусая губы, тихо сказал:

— Она меня тоже бросит.

— Нет, не бросит, — признался я, спустившись на пару минут для того, чтобы принести Есе воды, потому что обвинения, слезы, истерика не прекращались. — Тим, тебя она не бросит.

Потому что она могла спокойно уйти от меня, но она не могла уйти без Тима. Она могла в любом случае забрать Матвея, но без Тима она не могла уйти.