Больше, чем кому бы то ни было на этой земле, Рустам, что ты натворил?

— Я же говорю, что все исправлю.

— Я хочу её забрать.

— Мама, — тихо произнёс я, понимая, что ситуация выходит из под контроля. — Все будет хорошо, я тебе обещаю.

— Я хочу забрать свою дочь и своего внука, — дрожащим голосом произнесла тёща. Я, перехватив её запястье, развернулся и пристально посмотрел в глаза.

— Я тебе обещаю, что я все исправлю, дай время.

Да, мне дали время, и у меня оно было ровно до того момента, пока у Есении не восстановится здоровье, потому что потом я знал, что она соберёт Матвея и сбежит.

Нет, это не будет, как в фильме кавказская пленница, где за ней будут бегать несколько бандитов. Она просто молча возьмёт и уедет. А у меня самое интересное, что даже не будет никаких слов для того, чтобы как-то повлиять на этот отъезд, я сам себе выковал всю эту ситуацию. И она не разговаривала.

Чем больше я натыкался на всю эту тишину, тем сильнее я понимал, что вот-вот, вот-вот, сейчас, ещё пару дней, ещё пару недель, ещё пару часов.

И поэтому, когда Есения утром нервно ходила по залу, качала Матвея и смотрела, бросала косые взгляды на Тимура, я понял, что все сегодня произойдёт.

Все случится именно сегодня.

Я никуда не уехал, я перегнал машину за угол и сел ждать.

Я проследил за тем, как сын на такси уехал в школу, потом вышел из машины и просто ходил вдоль забора.

Я понимал, что вот- вот все случится, все произойдёт.

И оно произошло.

Есения дошла почти до выхода, замерла у калитки в нерешительности, как будто взвешивая на весах, что ей нужно: уйти или остаться.

А я зайдя во двор, вдруг понял, что я не могу её держать, я не могу обрекать её на вот это молчаливое существование, когда она будет воспитывать детей, и все на этом. Она не будет жить настоящей жизнью, она не будет радоваться ни приходу мужа домой, ни чему-то либо ещё. И когда я остановился напротив неё, я уже был готов сам отвезти её в аэропорт, купить билеты, сделать все, что угодно, чтобы она заговорила.

А она, всхлипнув, прижала к себе Матвея сильнее и, чуть боком развернувшись ко мне, прошептала:

— Ненавижу тебя, ненавижу тебя. Ты у меня детей отбираешь.

Я понял, что вот в этом состоянии, в слезах, но в разговоре со мной была моя жена, со мной была Есения, а не тень её, которая месяц ходила, нянчила ребёнка, готовила периодически завтраки по утрам старшему сыну.

Сейчас была моя жена.

— Я никого у тебя не отбираю…

— Я не могу уехать, оставив Тимура. Ты Тимура, у меня отбираешь! Тимура!

Она прижала к себе Матвея ещё сильнее и покачала головой.

— Я не хочу его оставлять, он мой, мой!

— Я знаю он твой, — тихо сказал я, чтобы не удручать ситуацию, не добавлять остроты моменту. — Он твой. Я знаю, Еся, я точно знаю, что Тимур твой.