"

"— Родной мой, ну не говори глупостей, — постаралась соврать я, но язык в этот момент не поворачивался, словно бы отсыхал. — Мальчик мой…

— Ты же просто уйдёшь. Уйдёшь, и я останусь один. Я же никому не нужен.

— Что ты за глупости говоришь, когда ты никому не нужен?

— Никому не нужен, даже тебе.

Тимур шмыгнул носом и разжал объятия, отшатнулся от меня, вытер лицо ладонью, молча исчез за дверью. Я осталась стоять в состоянии, близком к истерике, меня трясло. И от этого тремора, от того, что по каждому органу, по каждой частице души проходился раз за разом разряд, я просто не смогла больше держать себя в руках и осела на пол.

Осела, заскулила, обнимая себя за плечи.

Это ведь так просто взять ещё один билет.

Это ведь так просто сказать Рустаму, что Тим не пойдёт сегодня в школу, потому что у него сопли. Это же безумно просто покидать в детский рюкзак, шмотки, свидетельство о рождении.

Да, господи, в смысле, это просто? В свидетельстве о рождении стоит другая фамилия, другая женщина, не я.

И что мне оставалось делать?

Я качала себя, убаюкивала, старалась прийти в норму, чтобы к моменту, когда Рустам решит появиться на пороге спальни, он не увидел ни слез, ничего в моих глазах, но раз за разом проживая ситуацию того, что мне надо будет расстаться с ребёнком, которого я растила, с которым я засыпала в одной кровати, которому я по волосам проводила по ночам, а когда он температурил, психовал и не хотел пить чай с малиной, уговаривала по ложке, по чайной.

Я даже уйти не могла, потому что он будет смотреть мне вслед, он будет смотреть и кричать, что все его бросили, что я его бросила.

По щекам текли слезы, разъедая кожу.

Матвей заворочился в колыбельке, я резко стала, приблизилась, вытащила сына, стала укачивать, делала хоть что-нибудь, чтобы не сойти с ума от оглушающего крика внутри головы, от того, как меня в разные стороны раскачивало, словно на маятнике. Это легко уйти, забрать с собой Матвея и все, но это сложно уйти и оставить старшего сына, который в сердце, который в каждой клеточке, который таскал зефир, который я делала сама.

И Рустам, зайдя в спальню, все почувствовал, но ничего не сказал, он просто поднял на руки Матвея. Стал ему гладить пузико, щекотать и смотрел на меня из-под полуопущенных век.

А я, только промямлив о том, что мне надо вниз, скрылась с глаз его. Оставшись на кухне наедине с собой.

Я ощутила, как сердце, медленно разрывая грудную клетку в клочья, ломая ребра, с хрустом рвалось наружу.

Уйти, забрать младшего сына, оставить старшего.

Оставить часть своей души, оставить ребёнка, предать его, вот в чем цена прощения, измены.

Либо принять её, либо предать.

Я не знала, что делать.

Но когда пришёл день вылета, я проводила Тимура в школу рано утром. Он стоял, у него дрожали губы. Он знал, что все это произойдёт.