"

"- Люблю тебя, - шепчет она неожиданно для самой себя. Просто потому, что не может этого не сказать. Неизвестно, с какими вестями он приехал, неизвестно, что будет через пять минут.

Поэтому надо сказать сейчас. Чтоб знал. Чтоб помнил.

Рэй замирает на секунду, вглядываясь в ее склоненное лицо, а затем только выдыхает коротко. И несет ее в сторону парковки, к байку.

Прямо на глазах у студентов, под завистливыми взглядами однокурсниц, удивленно-непонимающими - преподавателей. И Керри в этот момент абсолютно плевать, кто и что подумает про нее. Плевать. Потому что она понимает, что то, что сейчас происходит, бесценно. Это самое главное, самое важное. А все остальное - это фон. Белый шум. Ерунда.

Пока они летят на байке через осенний город, укутывающий их желтыми листьями, Керри не думает ни о чем. Сознательно отключает мозг, давая себе возможность насладиться мгновением.

Эта дорога, этот бьющий в лицо ветер, твердость и тепло тела Рэя под пальцами, его неповторимый запах, все это она хочет оставить навсегда в своей голове, в своей памяти. Как самое лучшее, что с ней происходило когда-либо.

А потом они приезжают. На то самое место, где жарили барбекю неделю назад. В будний день тут, как всегда, пусто. Рэй снимает шлем с себя и Керри, ссаживает ее с байка, опять глубоко и уже очень нежно и неторопливо целует. Это до того потрясающе на него не похоже, что Керри дуреет от контраста. Стонет, подается к нему всем телом.

- Малыш... Я должен тебе сказать... - бормочет Рэй, расстегивая на ней куртку и блузку заодно, добираясь до белья и облизывая сухие губы, - все получилось, малыш, как я и обещал...

- Потом, - Керри смотрит в его серые глаза, которые когда-то пугали, вызывали оторопь. А теперь она видит в них столько любви и нежности, что ей даже слова не нужны дополнительные. Ее кошмар не умеет говорить. Он умеет действовать. - Потом все. Потом.

Рэй смотрит на нее, а затем резко подхватывает на руки и несет в беседку.

И, когда Керри уже лежит на столе, обхватывая ногами своего мужчину и охает от первого, самого жадного, самого острого проникновения, ей даже не приходит в голову, что это общественное место, и что их могут застать, и будет стыдно. Потому что не будет. Потому что безумным не бывает стыдно. Рэй тяжело обводит ее распластанное тело ладонями, сжимает грудь, совсем не нежно, не умеет нежно, только учится еще, но Керри и такой ласке рада, открыта, подается к нему, уже не постанывая, а вскрикивая от каждого сильного движения в себе, смотрит в темные глаза, жадно отслеживающие изменения в ее лице, и умирает, тонет в их общем сумасшествии. И это сладко, и порочно, и невозможно разнузданно. Но правильно. Единственно правильно.