Как и Дуня поначалу, он явно чувствовал себя неловко, оказавшись за одним столом с барыней. Приютился в дальнем от меня углу на табуретке и не знал, куда девать руки.

— Да и я на всякий случай ночью покараулю. Отоспался на всю оставшуюся жизнь.

— Ты чего там жмешься, как неродной? — оборвала его Марья. — И вообще, на углу стола сесть — семь лет неженатым ходить!

Дуня залилась краской, Петр опустил взгляд, но передвинулся вместе с табуреткой. А Марья продолжала, будто не заметив их реакции:

— Безобразничать, думается мне, не посмеют.

— Грабить же посмели, — хмыкнула я, лихорадочно соображая, что делать.

От «домового» хоть засовы помогли, а от пожара ничего не спасет.

— Чужие они. — Нянька погрозила Дуне пальцем. — В другой раз, прежде чем барыню, меня зови. А я посмотрю и скажу, стоит ли к Анастасии Павловне допускать или пусть идут восвояси.

— Виновата, — потупилась девушка, и я поспешила вмешаться:

— Ни в чем ты не виновата. Это они решили, что, раз в доме только три женщины, можно поживиться безнаказанно. Вот только действительно ли они сбегут? Или… — Как же называется местная полиция? — …властям нажалуются, и я еще виноватой окажусь, что людей покалечила.

Обвинить меня в натравливании кота на честных граждан вряд ли получится, но, как ни крути, одного я подстрелила. Довольно удачно, если можно так сказать, — я нервно хихикнула про себя. Судя по расположению раны и по тому, как бодро пострадавший махал рукой, убегая, пуля повредила только мягкие ткани плеча. Заживет.

Если не присоединится инфекция — а она непременно присоединится: ни я пулю не стерилизовала, ни он одежду. Вот вроде сами напросились, а все равно муторно.

— Не станут, — отмахнулась Марья. Повторила: — Чужие они. Значит, жаловаться не станут. Это в городе будочника начальство назначает, и дворник может на барина за обиду жалобу написать, хоть и мало толку будет. А у нас, в деревнях, и десятских, и сотских мир выбирает, да и урядники все из своих же. Всех знают, кто да каков. Знают, что барыня сгоряча оплеуху закатить может…

Она ойкнула, виновато на меня глянув, я пожала плечами.

— Продолжай. На правду не обижаются.

— Но, если обещала за работу заплатить, заплатит честь по чести и обманывать не будет.

— Все знают, что после болезни барыня сильно переменилась, — подала голос Дуня. — Простите, Настасья Пална. Не гневливая стала. Мужика вон не побрезговали собственноручно лечить, сестренок моих не гоните, да и одарили, так что век не забыть.

Чем одарила-то? Отдала то, что в сундуках без толку лежало, только место занимает?

— Не поверят им, — снова вмешалась Марья, расставляя перед нами чашки с горячим чаем. — Да и не пойдут они. И потому, что знают, что не поверят. И потому, что на господ жаловаться — себе дороже.