– Ты не имеешь права изображать сейчас властного Шона, – говорит она. – Ни малейшего.

У меня возникает нехорошее предчувствие.

– Хотел бы я это сделать, – отчаянно говорю я. – Хотел бы приказать тебе остаться.

– Ты не имеешь права меня контролировать, – в ту же секунду возмущается она, решительно сжимая руки в кулаки.

– А ты не имеешь права отказываться от меня лишь потому, что я признался тебе в том, что ты и сама, скорее всего, знала!

– Я не могу это продолжать, – говорит Зенни со слезами в голосе и на лице. – Шон, я не выберу тебя. Я не могу. Это не входит в мои планы.

– Верно, – с горечью выдавливаю я. – Кто я по сравнению с Богом?

Она наклоняется, рывком хватает свою одежду.

– Это было ошибкой, – бормочет она. – Весь этот месяц был ошибкой.

– Значит, теперь ты просто списываешь меня со счетов? Собираешься бросить меня только потому, что возникли трудности?

Она поворачивается ко мне, ее наполненные слезами глаза сверкают.

– Я никогда в жизни ничего не бросала лишь потому, что возникали трудности. Я ухожу от тебя, потому что ты причиняешь мне боль. Потому что я считала тебя единственным человеком, который знает меня и понимает, чего я хочу, а теперь я знаю, что ты думаешь только о себе!

– Ты попросила меня сделать это именно потому, что я не понимаю, зачем ты это делаешь, – парирую я, наклоняясь к ней.

– Нет, – шепчет она, и ее голос становится тише. – Проблема в том, что ты понимаешь, но все равно хочешь, чтобы я была кем-то другим. И это хуже, чем вообще ничего не понимать.

Это заставляет меня замолчать быстрее, чем если бы мне сжали горло. Зенни натягивает рубашку и сарафан и надевает кроссовки.

– Я заскочу к тебе домой сегодня вечером, чтобы забрать свои вещи. Пожалуйста, не приезжай домой.

На какой-то короткий миг, одновременно крайне эгоистичный и, вероятно, справедливо задетый, я вспоминаю о том, что маму перевели в палату интенсивной терапии, и тут до меня доходит, что Зенни об этом не знает. Я не рассказал ей, не было подходящего момента, и я не хотел обременять ее этими новостями. А сейчас мне кажется, что должно быть правило, которое запрещает разбивать твое сердце, когда умирает твоя мама.

Только когда я открываю рот, чтобы сказать это, ничего не выходит. И не должно. Я не хочу, чтобы Зенни оставалась со мной из жалости. Не хочу, чтобы эта глубокая печаль висела над моей головой, как дамоклов меч, пока я жду, когда моей матери станет легче. Нет, лучше, если она не будет знать, что мама в реанимации, правильнее, если она сможет оставаться честной в данной ситуации, независимо от того, насколько сильно ее честность разрывает мне сердце.

– Зенни, пожалуйста, – умоляю я срывающимся голосом.