Хм-м.

Я окидываю Эйдена более внимательным взглядом. Его галстук завязан наспех, шнурки на ботинках развязаны, а лицо раскраснелось, и губы припухшие.

– Ты занимался сексом! – обвиняю я, садясь прямо.

– Ш-ш-ш! – лихорадочно шикает он, бросая взгляд на маму, которая все еще крепко спит под действием морфия.

– Не шикай на меня, – раздраженно говорю я. – Думаешь, мама не знает, что ты тот еще кобель?

Эйден выглядит очень раздосадованным из-за того, что я не веду себя тихо.

– Это неправда."

"Я закатываю глаза. Если бы Эйден был персонажем саги об Уэйкфилде, для него нашлось бы множество слов.

Распутник, подлец, безнравственный развратник, мерзавец, бабник, волокита. Он ничем не лучше Майка-Двойная Резинка, и я знаю о многочисленных неприятностях, в которые он вляпывался, потому что я был рядом с ним.

На самом деле, пока он не начал вести себя странно в прошлом месяце, я бы поставил хорошие деньги на то, что у него было больше секса и с большим количеством женщин, чем у меня.

– Мне все равно, что ты занимался сексом, тупица, – говорю я. – Маме тоже было бы наплевать. Это просто глупая причина, чтобы не быть здесь.

Он вздыхает.

– Знаю. Хотя, честно говоря, я не смотрел на свой телефон пока все не закончилось. Я приехал, как только увидел твое сообщение.

– Ладно. Она того стоила?

С минуту Эйден выглядит озадаченным, как будто не может уследить за нитью разговора.

– Какого хрена, Эйден! – проясняю я с раздражением. – Она была хороша?

Он открывает рот. Затем снова закрывает его. И прежде чем успевает произнести хоть слово, входит папа с индийской едой, и мы все набрасываемся на пластиковые пакеты, как стая голодных волков.

* * *Следующие пять или шесть дней проходят как в тумане. Мы с Зенни проводим вместе только ночи и утра. Иногда созваниваемся в течение дня, если повезет.

Я так и не набираюсь смелости сказать то, что мать-настоятельница хочет, чтобы я сказал. Но вместе с тем это очень трудно сделать, когда у нас почти не остается времени на наши тихие моменты, когда мы, свернувшись калачиком, разговариваем обо всем на свете, и все, что у нас остается, – это украденные потные часы в темноте и последующие за ними утренние часы с сонными глазами.

Я клянусь сделать это завтра, а потом наступает завтра – и я клянусь сделать это на следующий день, и так далее, день за днем, пока я почти уверен, что признаться ей – невыполнимая задача, как поиски Святого Грааля, которую Бог поставил передо мной, и я никогда не буду достаточно невинным и храбрым, чтобы выполнить ее.

Это сводит с ума.

Ближе к концу недели у мамы начинается пневмония. Когда она дышит, раздается ужасный хрип, и все начинает меняться в предсказуемых приходах и уходах медсестер и врачей.