– Эти твари – и есть мои дети, – потупился испанец. – А хотите, я вам сыграю ноктюрн на этих шикарных усах?

– Хочу…

Хуан пощекотал кошачьи вибрисы, и их обладатель громко замурчал.

– Слышите? – спросил зоолог.

– Просто урчит кот, – ответила Олеська.

– Разве это не чудо, когда кто-то урчит от удовольствия? Разве это не лучшая музыка?

Наташа, отжимающая рядом полотенце, шепнула Олесе в ухо:

– По-моему, он вас клеит…

Жена генерала, привыкшая по жизни к вниманию мужчин, вдруг засмущалась, выжала на себе футболку и скрылась в доме.

* * *Вечером двор был разлинован веревками от забора до забора и увешан постиранным бельем. Ветер поднимал его парусами, и казалось, дом, будто фрегат, плыл куда-то в закатном небе, соревнуясь с тучами и летящими лепестками сливочных яблонь.

Батутовна, что дулась весь день на домочадцев, как жаба-ага, умиротворилась и качалась в ротанговом кресле в такт простыням и распахнутым настежь окнам. Хуан в беседке воплощал на гитаре испанскую грусть. Анатоль потягивал вино. Андрей с Наташей обжимались где-то на задворках. Выкупанные кошки валялись в серо-серебристой пыли, так же как и немытый лис Рафик. Хосе после бани остервенело копал навоз на просеке.

Олеська сидела на крылечке, уставшая от многодневной уборки, с распущенными волосами и босыми пятками. В ее уши вливались средиземноморские напевы, урчание котов, дремотный храп Батутовны, шелест деревьев, плеск Волги, жужжание мухи в паутине и много всего неуловимого, сиюминутного.

Ей никогда не посвящали ноктюрн на усах кота. Ей никогда не играли фламенко. В ее взмокшей майке никогда не находили феромонов. Было очень много в этих секундах, не происходившего никогда.

Олеська заплакала. Она влюбилась.

Глава 27

Лето

Влюбился и Хуан. Он не хотел, он долго сопротивлялся. Он обожал генерала, души не чаял в Андрюше, считал Батутовну своей матерью. Олеська была всему этому помехой. Как внезапное солнце мешает осеннему сплину, желанию утонуть в диване, накрыться плюшем и жаловаться на дождь. Как неожиданная возможность улететь на Мальдивы мешает давним планам порыться в грядках на даче. Как друг, пришедший с пивом и рыбой, мешает наладить-таки трезвый образ жизни.

Испанец обманывал себя. Когда они с Олеськой гуляли по лесу, он читал лекции по анатомии семейства псовых. Когда садились отдохнуть на полянке, усыпанной несозревшей земляникой, он с упоением вещал, что эта ягода насчитывает шестьсот видов. Что земляника росла еще во времена динозавров – ее окаменелостям более шестидесяти миллионов лет. Что плоды лечат головную боль, поскольку в мякоти есть вещества, близкие к аспирину. И много другой научной дичи.

Олеська слушала его с таким же восхищением, как когда-то рассказы Красавцева о дворянском происхождении.