Сабуров снова звонил. Видимо, действительно на нервах.

— Я так и думал. И всё, что могу сказать, сочувствую.

Отошёл от окна моего номера в гостинице, бросая больное тело на кровать.

Снова эта боль. Мышцы левой половины тела нечеловечно сводило, кажется, натягивая все сухожилия до предела, едва не ломая по пути кости. Сам виноват, забросив в последнее время тренировки.

— Спасибо огромное, но можете засунуть его… — продолжала психовать моя помощница.

— Ева, твоя дочь похожа на её отца? — перебиваю Теневу, стараясь, чтобы в голос не пробралась моя боль.

Абонент замолкает, что мне на фоне затуманенного сознания кажется, будто проходит вечность до её осторожного ответа.

— Да. Очень. А что?

Напряжение Теневой чувствую даже на расстоянии, а мне хочется послушать её голос, когда она говорит о дочери. Мягкий и заботливый.

— И как? Отцовские черты не мешают её любить?

— Нет, конечно! — тут же возмущаются на том конце провода. — Она же моя девочка. При чём тут это. Внешность — это лишь внешность, да и какая разница, когда любишь.

Она любит дочь. Я это и так знаю. Вчера только убедился в их неразрывном тандеме, но Еве хочется меня убедить. Глупышка.

— Что там с ветрянкой? Снова говно? — снова перебиваю её, вспоминая о карантине в саду.

— Отменили. Напутали диагноз, а может, его вообще не было, — нервно отвечает помощница, и на заднем фоне слышится шум и тихие проклятия.

— Ева, ты там в обморок грохнулась?

Снова проклятия.

— Нет. Это ваш грёбанный архив зацепился за мою сумку и грохнулся. Прямо на мою ногу. Вот пойду к врачу и оформлю больничный.

Я усмехнулся, но подумал, что с количеством папок всё-таки, наверное, переборщил.

— Оформите, конечно, Ева Леонидовна. Главное, чтобы к пятнице завершили работу.

— А то как же… обязательно…в лепёшку расшибусь, — бурчала она в отдалении, видимо, оставив где-то телефон, а сама собирала документы. — Скончаюсь, но сделаю.

— Ева, у тебя громкая связь включилась, так что там поосторожнее с выражениями, — решил оповестить мадам шарфик, что я всё слышу.

Резкая тишина стала подтверждением моих мыслей — эти речи для моих ушей не предназначались.

— Богдан Анатольевич, так что насчёт Сабурова? — отчётливо и серьёзно, уже без всяких ноток недовольства.

А жаль… кажется, меня даже проклятая боль отпустила от гнева этой маленькой женщины.

— Совесть гложет?

— Моя — да! А как ваша поживает? Не утомилась там в подземелье?"

"— Чахнет, Ева, чахнет. Недаром вы меня Кощеем окрестили.

— Богдан Анатольевич!

Вот упертая-то какая!

— Господи, Тенева, ты невыносима. Хорошо. Кира сегодня буду игнорировать.

Возможно.

— Спасибо. Я с ним позже поговорю и всё объясню.

— Объяснишь, что он милый, но от мысли с ним переспать тебя мутит?

На том конце провода запыхтели.