Там же, в мотошколе и на «Супермото», познакомилась и сдружилась с Аней и Киром, что были старше меня всего на год. И понеслось: тренировки, соревнования, первые места в Кубке мотошкол, а в пятнадцать я получила золотую медаль за участие в шоссейно-кольцевых гонках. И за всем этим я не заметила, как быстро и безвозвратно рушилась наша привычная жизнь.

Я очень хорошо помню, как ругались родители, как пьяный в дугу отец кричал на мать, как не приходил ночевать домой, а потом и вовсе пропал. Как оказалось, последние три года своей жизни, моего родителя поглотил больной азарт и вихрь столичных развлечений. Он проигрался в пух и прах, а когда деньги стали заканчиваться, продал долю общего бизнеса тому самому Игорю Евсееву. И пока отец Аньки и Кира уверенно поднимался на ноги и становился крупным бизнесменом, мой папа проматывал то, что еще у него завалялось в карманах. Так наша семья осталась, по сути, ни с чем. Тянула нас мать на свою зарплату школьного учителя, благо, что в частной закрытой школе она была не совсем мизерная. Но и там папаша успел приложиться и требовал отдавать ему все до последней копейки."

"Похвастаться отцу золотой медалью я так и не успела. Его не стало. Много позже я узнаю, что его сердце не выдержало веселья в компании дам легкого поведения, жаркого пара и праздных наслаждений.

Зато после пришли они – те, кто стал требовать с мамы рассчитаться с многочисленными и бесконечными долгами моего папаши. Квартиру пришлось продать и съехать в съемную однушку на окраине Москвы. Тогда-то на пороге нашей захудалой квартирки и появился Павел Сергеевич Аверин. Мама плакала, но жестко указала ему на дверь. И по разговорам я понимала четко и ясно – это не первая их встреча. Но кредиторы и вымогатели с того дня больше к нам не приходили.

Шло время и запах цветов на сорока квадратных метрах нашего жилья стал почти привычным делом. А спустя год после смерти папы, мама начала подавать первые признаки влюбленной женщины: зависать перед окном, нежно оглаживая лепестки подаренных ей роз, и глупо улыбаться. А спустя еще несколько месяцев родительница спросила меня, не против ли я буду, если она сходит на свидание с другим мужчиной.

И вы бы ее видели! Мама расцвела, хоть ей и было на тот момент всего тридцать четыре года. Но до последнего сопротивлялась! И лед тронулся только тогда, когда я полгода назад в нашем захудалом и обшарпанном подъезде этих голубков целующимися застукала. Вот тогда-то дядя Паша жестко сказал свое «ша», сгреб нас в охапку со всеми жалкими манатками и перевез в новую квартиру.

И никогда мать ничего у него не просила, а за подаренный мне на восемнадцатый день рождения навороченный мотоцикл даже поругалась от души.