Вероятно, не хотел, чтобы я увидела выражение лица. Это был тот самый разговор, после которого не получится делать вид, что все по-прежнему. Он признался – призналась и я, хотя и прозвучало в непривычных формулировках. И, если честно, я думала, что нам стоило закончить поцелуем, а не спрятанным взглядом. Может, это и есть ответ?

Но через несколько минут он шагнул в сторону и начал сворачивать плед, отправил в мешок для постельного белья. А в раздавшемся голосе я с облегчением расслышала улыбку:

– Правильно ли я понимаю, что гипотетическую девочку никто из квартиры не выгонял?

Я хмыкнула:

– Та девочка – образец ответственности! Хозяйка еще будет рыдать, когда узнает о ее переезде.

– Тогда зачем мы собираемся к гипотетическому Олегу? Я вполне способен уместиться и здесь, пока гипотетический папа не оформит квартиру.

– Папа оформит? А как же показать свою независимость и умение жить самостоятельно? – не поняла я.

Стас протяжно вздохнул, продолжая стоять спиной ко мне и жамкать следующее одеяло.

– Гипотетической девочке придется смириться с одной вещью: тот мальчик – избалованный, всеми обожаемый младший ребенок, которого семья едва не потеряла. Хочешь не хочешь, но папа такого мальчика очень расстроится, если сын вдруг начнет артачиться ради какой-то независимости. Мальчик обречен оставаться в шелках и парче, здесь ничего не поделаешь. Если невестка гипотетического Бориса Игнатьевича не окажется настолько жестокой, чтобы не позволить ему постоянно заглаживать чувство вины своей идиотской перфекционистской реальностью.

А где наш поцелуй? Хотя я так широко улыбалась, что целоваться было бы просто неудобно. Возможно, Стас поэтому и тянул?

– У мальчика вообще куча недостатков, с которыми придется смириться. Ты сказал «невестка»? Так сразу уверен, что отец одобрит?

– Уже одобрил. – Стас все еще не определился, что делать с одеялом, – то ли укладывать в вещи, то ли, наоборот, начинать распаковывать. – Папа сказал, что кто-то из Стрельцовых все-таки должен был забрать кого-то из Луговых, чтобы восстановить историческую справедливость.

– Это он утром после моего звонка сказал?

– Почти. Перед юбилеем.

Я не удивилась, но покачала головой.

– И тогда почему ты так долго тянул? Не стыдно над виноватым папой всю жизнь издеваться?

– А я тогда сделал вид, что не понял, о чем он говорит. Так было проще.

– Стас, мы теперь никогда друг на друга смотреть не будем?

Он недолго помолчал, но потом произнес медленно:

– Полина, кое-что еще скажу, а затем посмотрю на тебя. Только одно, но ты послушай до того, как посмотришь на меня. Я ничего не могу гарантировать. После суда снова еду на обследование – это паранойя семьи, но я поеду. И так будет, возможно, всегда.

– Знаю, – ответила я.