– Блять, ты по существу давай!

– В общем, он Лею заставлял, надсмехался над ней и говорил плохие вещи.

Смотрю на нее исподлобья.

– А чего раньше не сказала?

– Боялась, что не поверите. А сегодня… Теперь… Не знаю, важно это или нет.

Конечно, бы я не поверил. А теперь верю. Каждому её слову верю.

– Ладно. Иди.

Она кивает и уходит.

Ну вот, ещё одно доказательство невиновности моей девочки.

Как же глубоко я запутался в своём недоверии. Почему? Ведь с самого начала знал её характер. Знал, что она не способна. Но как будто хотел в ней сомневаться. Терзать ее и себя подозрениями. Сколько же она вытерпела из-за меня.

И это вот всё из-за меня. Только я один во всём виноват.

Вдруг звонит телефон. Хватаю его с надеждой. Но звонят из больницы.

– Слушаю, говорите, – требовательно произношу.

– Егор Валерьевич, пожалуйста, срочно приезжайте. Ваш сын в критическом состоянии…

– В смысле? – не сразу понимаю, о чём речь.

– Возможно, Вы ещё успеете…

Как? Почему?

– Еду! – буквально кричу в трубку. – Подождите! Я еду!

Я лечу в больницу. Водитель выжимает из машины максимум. Но все равно, когда мы заходим в больницу, меня встречает доктор и говорит:

– Егор Валерьевич, мы делали все, что могли.

Хватаю его за грудки.

– Что ты несёшь?! Где мой сын?!

– В палате. Пока. Но…

Не дослушиваю. Отпускаю его и бегу в палату.

Там на кровати весь в проводах и системах лежит Данил. Глаза закрыты. Дышит редко и тяжело.

Беру его за руку.

– Данил? Сынок? – чувствую, как ком подкатывает к горлу. – Сынок? Ты слышишь меня?

Но вместо сына мне отвечает голос сзади:

– Он Вас не слышит. Он умирает, Егор Валерьевич…

– Сделайте же что-нибудь! – кричу я, не отпуская руку сына. – Я плачу вам бешеные бабки! Где врачи?!

– Мы делали все возможное, – рука доктора ложится на мое плечо. – Пуля задела жизненно важные органы. Даже деньги в таких случаях бессильны. Крепитесь.

– Нет! – я стряхиваю его руку с себя. – Суки! Делайте же что-нибудь! Даня! Сынок! Даня!

И тут я слышу, как прерывающийся звук аппарата, стоящего рядом с кроватью Данилы, становится постоянным. Гул от него прорезает мой мозг.

Доктор нажимает на какие-то кнопки и звук замолкает. В палате повисает смертельная тишина.

Я непонимающе смотрю на доктора.

Он опять кладет мне руку на плечо и молча кивает. И этот его жест красноречивее сотни слов. У меня больше нет сына. Нет части меня. Я хватаю голову руками и сажусь на пол, прямо рядом с кроватью, на которой лежит еще теплый Данил."

"Данилу похоронили в узком кругу. Из Женевы приехала его мать, моя бывшая первая жена. Она долго обвиняла меня в смерти сына. Спорить с ней у меня не было ни сил, ни желания. В чем-то она была права. Я не уделял ему должного внимания при жизни и стал причиной его смерти. Хоть и косвенной.