Я все сделала для того, чтобы дать ей хорошее образование, для того, чтобы она была счастлива... Нет, никто не может понять, что я потеряла с ее смертью! Пережить единственную дочь...

Неожиданно Полина Васильевна замолчала, ненависть сошла с ее лица, как краска, сменившись тихой скорбью. Она подняла глаза на Павла и тихо сказала:

– Ты прав, Павел. В такой день ссориться негоже. Хотя я и знаю, что ты неискренен, что приехал сюда только из-за компрометирующих тебя бумаг... Ну, да бог с тобой... Отдам я тебе эту несчастную папку. Только об одном прошу: поезжай в морг, простись с ней по-человечески. Похороны скромные будут, я так решила. Не будет никаких торжественных митингов и прощаний. Вот, прощались уже с Каморным – и что из этого вышло?

Я ведь понимаю, на кладбище ты не пойдешь – не можешь себе этого позволить... ты человек государственный, заметный...– Лицо ее снова скривилось недоброй гримасой, но она справилась с собой и продолжала: – Хотя тебе и не в новинку с женами прощаться... Еще и трех месяцев не будет, как ты свою Манану похоронил. Тоже не своей смертью женщина померла. Что с ней было?

– Автокатастрофа, – угрюмо сообщил Павел.

– Ну вот, если теперь на кладбище придешь – слухи пойдут: какая еще жена, чья жена... не везет, скажут, Власову с женами... Если бы кто другой, то что людям за дело? А ты весь на виду.

Она опять замолчала, прижав руку к груди.

– Я тебя ни в чем не виню. Ты в своих поступках не волен. Но в морг-то... В морг ты можешь прийти. Там посторонних не будет, журналисты еще до такого не дошли, чтобы в морге снимать... Да твои... охранники их и не пустят. Сходи простись, я тебе после папку-то и отдам.

– Полина Васильевна! – В голосе Павла прозвучала сложная смесь чувств, но понятно было, что гора свалилась у него с плеч. – Полина Васильевна! Я с тем и из Москвы приехал, чтобы с Аленой проститься. Неужели вы так плохо обо мне думаете?

– Оставь, Павел, – старая женщина слабо махнула рукой, – не будем зря воздух сотрясать. Все я про тебя знаю, изучила давно. Мое слово твердое, как сказала, так и сделаю.

– Я вам верю, – тихо ответил Павел и вышел на лестницу."

"Охранник вскочил с подоконника, глянул вопросительно. Павел отвернулся и стал медленно спускаться по лестнице. В душе было двойственное чувство. С одной стороны, после того как бывшая теща обещала вернуть заветную папку, он немного успокоился. Совсем он успокоится, когда будет держать ее в руках или даже только тогда, когда собственноручно сожжет ее содержимое в укромном месте. Эх, грехи молодости! Водились тогда за ним некрасивые делишки, да и криминала кое-какого хватало. И если бы не стал он сейчас государственным человеком, то можно было бы на папочку начхать. Но в нынешнем его положении очень может ему эта папочка жизнь испортить.