Впрочем, поцеловать ее он умудрится и на улице, но, конечно же, первым делом начнет извиняться за то, что ей пришлось ждать, стоя на ветру. Как будто это по его приказу закрыли несчастное маленькое кафе! Таня обернулась. Табличка «Закрыто», висящая на стеклянной двери с внутренней стороны, почему-то едва заметно качалась. Хотя откуда бы внутри взяться ветру? «Пылесосят они там, что ли?» — лениво подумала Татьяна и скосила глаза на сигарету. До фильтра оставалось еще около сантиметра, но она с явным сожалением все-таки кинула ее в урну. Окурок попал на самый край покрытой серебристой краской чаши, покачался-покачался, а потом все-таки свалился вниз к пустым банкам из-под колы, измятым бумажкам и банановым шкуркам.

Курить надо было бросать. Врач в консультации, заполнявшая неимоверно длинную анкету, узнав, что у Татьяны есть вредные привычки, неодобрительно сощурилась:

— Пьете? Курите?

— Курю.

— Много?

— Полпачки в день.

— Ага, — докторша склонилась к своему листочку и поставила против одной из строчек жирный красный восклицательный знак. — Отец ребенка курит?.. Хотя при такой мамаше это уже не имеет значения.

Собираешься рожать, бросай курить. Иначе плод будет развиваться неправильно… Рожать-то будешь?"

"— Н-не знаю. — Таня обвела глазами кабинет. Белые капроновые шторы, какие раньше висели в детских садах, большой письменный стол с ворохом карточек и направлений на анализы, зловещее, похожее на приспособление для пыток кресло за ширмой и прозрачный шкаф с коробками из-под лекарств и противозачаточных средств на крашеных полочках. И непонятно зачем среди этих коробок — детская пластмассовая лошадка на колесиках.

Беззащитная и в тоже время отважная, случайно умудрившаяся прорваться сквозь мощную батарею «Постиноров», «Марвелонов» и внутриматочных спиралей. — Не знаю, — повторила Татьяна еще раз, — нужно подумать.

— А чего тут думать-то? Тебе что, шестнадцать лет? Пора бы уже и мамой становиться.

— Кстати, вы уверены, что я беременна?

Толстая докторша, пораженная невообразимой дерзостью вопроса, даже всплеснула руками.

— Нет, Наташенька, вы слышали? — она обратилась за поддержкой и сочувствием к акушерке.

 — Эта мадемуазель сомневается. Если бы я не была уверена в своих диагнозах, я бы здесь не сидела, уж поверьте мне! Все ваши одиннадцать-двенадцать недель при вас. Хотите убедиться — сделайте ультразвук.

— Но я же ничего не чувствую: ни тошноты, ни слабости. Ничего!

— Наверное, у вас девочка, — улыбнулась молодая еще акушерка с изрытым оспинами, но все-таки милым лицом. — Говорят, девочка маму жалеет.

Татьяна тоже улыбнулась в ответ и снова принялась отвечать на бесконечные вопросы врача.