– И что ты нам предлагаешь? Уехать в Тимбукту и там провести остаток дней, валяясь в зарослях бамбука?

– Акации.

– Что?

– Акации, а не бамбука. Бамбук в Мали не растет, там вокруг сплошная пустыня.

– Я поражен широтой твоих географических познаний. Но вопрос о том, что нам делать, остается открытым. Я начинаю думать, что мой замысел по избавлению мира от личности Олега Борисовича был не таким уж неудачным.

– Он был бесперспективным, – бросил Макар, явно поглощенный какой-то идеей. – И уголовно наказуемым. Выкинь его из головы.

Он поднялся, открыл балконную дверь, и в комнату ворвался шум двора: гудение машин на соседней улице, шелест зеленеющих деревьев, мерное шарканье метлы дворника по сухому асфальту.

За спиной Илюшина Сергей говорил о том, что он действительно очень сглупил, не обратившись вчера в прокуратуру, и по здравом размышлении понял, что это единственное, что им стоит сделать…

– Машку с Костей спрячем, – говорил он с нарастающей уверенностью в голосе. – Они уедут, никуда не денутся. А Тогоева уголовное дело припугнет и заставит притихнуть. Не полный же он идиот, в конце концов! Собирается депутатскую неприкосновенность получить…

– Безусловно, это свидетельствует о наличии у него мозгов, – сказал Илюшин, оторвавшись от созерцания качающихся под ветром деревьев, и по его лицу Бабкин понял, что Макар слышал только окончание его монолога.

 – Но ты, Серега, сейчас не о том говоришь… Одну умную мысль ты уже высказал, твой лимит на сегодня исчерпан.

– И какую же? – осторожно спросил Бабкин.

– Не считать Тогоева противником.

– Это была твоя мысль. Но все равно спасибо за комплимент. А то мне уже не по себе стало: ты три часа как приехал, а еще ни разу меня не ужалил.

Может быть, расшифруешь, что ты вкладываешь в эту умную мысль? Что с того, что мы не будем считать Тогоева противником?

Макар повернул к нему загорелое лицо и прищелкнул пальцами, как фокусник, собирающийся вытащить яркий шелковый платок из пустой стеклянной бутылки.

– Это значит, что противником ему будет кто-то другой.

Василий Ковригин был пьян. Не безобразно, как говорили раньше – мертвецки пьян, а почти культурно, хотя были времена (и чего там скрывать, не такие уж и давние), когда культурно напиться представлялось ему таким же малореальным, как прыгнуть зимой с двадцатиметрового моста и точнехонько угодить в единственную прорубь на льду.

Вроде и можно, но вряд ли получится, как ни старайся.

Он выпивал с юности и даже в состоянии, которое Лена в гневе называла скотским, сохранял свое обаяние, ласковую ухмылку, делавшую его похожим на героя из голливудских фильмов – прохвоста и неудачника, вечно влипающего в разные истории, но притом любимого зрителями. Вот и он, Вася, тоже был из таких – любимых зрителями.