Размышляя об Ольге, я невольно провёл параллель с Надей. Она, в отличие от Ковалёвой, словно находилась под куполом неприкосновенности, поэтому не торопилась извлекать урок из ситуации и брать ответственность за ошибку. Все ее чувства, боль и метания проецировались исключительно на меня. Но ведь наши отношения будут неминуемо переплетаться с работой. Грань между личным и профессиональным слишком тонка, а значит, Наде придётся научиться прислушиваться ко мне. По-другому просто не сложится.

Как бы сильно мне не хотелось быть с ней, трезвый разум твердил: она должна стать сильнее и мудрее, чтобы выдержать мой мир. Я не мог позволить себе сломать её, но и не мог принять слабость – ни в ней, ни в себе.

В общем, нам обоим предстояло обдумать всё, что произошло. Поэтому я создал условия: дистанцию, время и свободу выбора без давления. Дал ей шанс решить самой – сесть в машину Алексея или закрыть эту дверь навсегда."

"За панорамным окном город погружался в сумерки, и серый дым небоскрёбов отражал моё мрачное настроение с едва тлеющей искрой надежды. Надежды на то, что все еще возможно. Все еще будет. В какой-то момент, сам не понимая почему, я взял телефон и начал набирать текст. Пальцы двигались почти против воли, выплёскивая то, что жалило внутри:

«Уже поздно для откровений, но я хочу, чтобы ты знала, Надя. Знакомство с тобой – лучшее, что случилось в моей жизни за последние годы... Я не ждал, не верил и не думал, что однажды буду еще так сильно кого-то желать. Видеть ясное будущее в своей голове, наступая на горло цинизму, привычкам и разбивая броню на сердце. Но, кажется, я разучился быть достойным партнёром.

Если мне придется ломать и подчинять тебя – это путь в никуда. Я хочу, чтобы тебе было хорошо со мной. Чтобы ты чувствовала себя моей частью, а не тенью. Поэтому ты сама должна решить, готова ли подстраиваться по своей воле. Но если считаешь, что это слишком высокая плата, я должен тебя отпустить…»

Я долго смотрел на экран телефона, перечитывая свои слова. Они были искренними, но казались пустыми и запоздалыми. Это стоило сказать раньше – в тот момент, когда Надя стояла передо мной, растерянная и уязвимая. Но я не стал, и теперь сообщение выглядело, как слабая попытка оправдаться. Сжав зубы, я беспощадно все стер.

Дела не отпускали, тянулись, как бесконечная лента, обещая задержать меня в офисе. Я предупредил Алексея, чтобы он прибыл к дому Нади в восемь. И хотя зарекся вмешиваться, в мысли уже просачивались неудержимые идеи: в случае если она не выйдет, смогу ли я удержаться и оставить все, как есть?

В семь вечера в кабинет вошёл Семён, мой секретарь, с пачкой документов для подписи.