– Зачем, – хмыкает, отводя взгляд в сторону. – После смерти Ангелины трудные времена наступили, я сильно переживал, практически не занимался делами компании. Да ты и сама всё видела. Герасимов бумаги на подпись приносил... Это только моя ошибка и оплошность. Не досмотрел, а потом уже поздно было что-то менять. И я занял выжидающую позицию.

– Списывать все на смерть мамы нечестно! Я тоже переживала. Могла бы скатиться в учебе, по рукам пойти, наркоманкой стать, но ничего этого не сделала!

Несколько слезинок скатываются по щекам.

– Хорошо, что ты ничего из этого не стала делать.

Но я говорю как есть, Регина. Любовь, которую ты хочешь испытать, почти всегда приносит невыносимую боль. Кто-то с ней справляется, а кто-то ломается. Я столько ошибок сделал, погрязнув в себе и своих переживаниях, а затронуло тебя... Прости, дочка.

Я обещала себе не плакать, но слезы продолжают капать на ладони, которые лежат на коленях. Сжимаю их в кулаки и вытираю щеки от влаги. Отец на мгновение зажмуривается – будто не хочет видеть, как я плачу.

– За Герасимовым серьезные люди стоят. К тому же я сам оступился. Теперь понесу наказание. Но тебя за собой тащить не хочу.

Ты с Иманом? – спрашивает он.

– Я не верю тебе… Ты не мог…

– Извини, Регина, что не оправдал твоих надежд и предал. Срок мне светит большой, и нет гарантий, что выйду. Ты с Ибрагимовым? – повторяет он вопрос.

А я не могу ничего ответить. Словно стекла в рот насыпали. Лишь мычать получается. Отчаяние схватило за горло и душит. Душит...

– Ты не представляешь, как мне больно видеть тебя такой, Регина...

Поднимаюсь со стула, понимая, что все. Самообладанию пришел конец. Мне физически и морально больно настолько, что это чувство не умещается внутри.

– Ты ведь сам учил, что не страшно, если ты чего-то не имеешь. Страшно, если, имея все, несчастлив, – голос звучит нечетко и сипло. – Ты боишься, что я полюблю и это чувство сделает со мной то же, что сделало с тобой после смерти мамы? Поэтому договорной брак? Но можешь не переживать. Ты уже убил свою дочь, ампутировал ей душу и приложил все усилия для того, чтобы она была несчастлива. Теперь живи с этим знанием: ты сломал меня, единственного близкого человека. Мама бы тебя за такое никогда не простила. А я… я прощу! И буду писать тебе письма в тюрьму о своей обычной пустой жизни, где не будет отца, любящего дедушки у моих детей.

А может быть, ничего не буду писать, потому что после суда Ибрагимов заберет все, что нам принадлежало, снимет с себя обязательства по поддержке нашей семьи и мне разобьют голову в какой-нибудь подворотне за чью-то покалеченную судьбу, которой ты подписал приговор.

– Регина, ты не посмеешь так поступить. Ты ведь прекрасно понимаешь, что тебя ждет, если…

– Почему не посмею? – перебиваю отца, вскакивая на ноги.