Мою грудную клетку наживую вскрывали изощренно ножовкой, с садистским удовольствием вынимали сердце и душу, измывались, окуная в кипящий котел с осколками стекла, а потом засовывали что осталось в с трудом дышащее тело абы как, но не прекращая изгаляться. И так же с особым жестоким удовольствием, чтобы причинить еще больше боли, кустарно зашивали место распила. А порой просто гвозди вбивали в грудную клетку, чтобы кости хоть как-то не расходились.

Нуждалась ли я после этого в чем-то?

Только в блаженном покое.

А он все не шел.

Я каждую ночь горела как в предсмертной агонии. Но никак не умирала. Смерть меня обходила десятой дорогой. А может, мне надо было еще помучаться? может быть, у меня там по карме столько грехов намотало за предыдущие жизни, что в этой отведена роль расплаты за содеянное.

Я не знала.

Я уже ничего не хотела знать.

Когда Рамазан уходил он обещал, что я не буду ни в чем нуждаться. Но он соврал. А я осталась.

Я бы так и мучилась дольше месяца, если бы в тот день не приехала… моя мама.

Она тогда так молотила дверь, что никогда бы не подумала, что ей уже как почти семьдесят лет.

Я сначала подумала, что дети, но телефон не звонил, как обычно в их приход.

А потом я тихонько спустилась на носочках вниз и услышала мамино:

— Открой, Рания, — и молотила по двери.

Я даже подумала сначала, что это мой очередной кошмар. Что и не мама это вовсе. Да и не могла она приехать, слишком далеко жила. Она так и не перебралась ко мне из села. Ей всегда важно было оставаться в родных стенах.

А тут без предупреждения.

— Рания, я знаю, что ты там, — продолжала колошматить она полотно двери.

И тогда я будто ото сна проснулась. У нее ведь возраст. А вдруг что с сердцем. Она единственная кто у меня осталась из взрослого поколения

И стало страшно.

Ринулась к двери и трясущимися руками начала открывать все замки и крючки на двери. Мама перестала вламываться в мое убежище. А я все открывала. Даже подумала, что она в обморок упала…

Но никак не ожидала что в воздухе разнесется звонкая и вместе с тем оглушающая меня пощечина. Я даже не поняла что произошло поначалу… А потом…

— Ты меня в могилу решила вогнать!

Глава 3

Щека горит от маминой пощечины — резкой, неожиданной, как гром среди ясного неба. Я замираю, не в силах поднять глаза. Внутри — пустота, словно из меня выкачали всё живое, всю душу, оставив лишь оболочку.

Неужели дошла до того, что родная мать вынуждена приводить меня в чувство, как провинившуюся девчонку?

Мама хватает меня за плечи. Её пальцы впиваются в кожу, не до боли, но достаточно сильно, чтобы вернуть в реальность. Она практически втаскивает меня в дом, и я подчиняюсь безропотно, механически переставляя ноги.

— Боже праведный! — выдыхает она, когда мы оказываемся в гостиной.