Комната у Василисы была ничем не примечательная. В отличие от всей квартиры, в которой на каждом шагу встречалось что-нибудь необычное – какой-нибудь комод с резными фигурами ангелов или роза, искусно выкованная из чугуна, – здесь были только книги и тетради. Они лежали на столе, на подоконнике, на кровати и на полу. То ли от обилия книг, то ли еще от чего-то комната была пронизана одиночеством; Герман чувствовал такие вещи.

Он снял стопку книг со стула и сел.

Василиса вошла в комнату сразу вслед за ним. Вид у нее был расстроенный.

– Они ее съели! – воскликнула она с отчаянием.

 – Всю утку! И даже хлеб весь…

Она чуть не плакала.

– Да брось ты, Василис! – Герману стало ее жалко. Он встал со стула и легко обнял ее, чтобы успокоить. – Нашла из-за чего расстраиваться. Я и не голодный совсем. И вообще, на ночь есть даже собакам вредно.

Она замерла у его плеча, даже не дышала. Герман опустил руки.

– А что-что ты про силу и выразительность говорила? – спросил он. – Ну, которых у Набокова нет?

Она вздохнула. Потом, мгновенье помолчав, ответила:

– Я не говорила, что их у Набокова нет.

Но бывают вещи, в которых есть недостижимая для него простота.

– Это какие, например?

– Например…. А вот, например, есть такая песенка! – Она улыбнулась и пропела тоненьким голоском: – «По ленивой речке, около плотины, по ленивой речке солнце светит в спину. В ласковом тенечке под старою сосной позабудь печали, посиди со мной…»

– Да, простоты хватает, – пожал плечами Герман.

– Ее моей маме ее няня пела, когда она маленькой была.

Герман с трудом мог представить маленькой Василисину маму с ее сурово-равнодушными глазами.

Все это было немного смешно, но в общем довольно скучно.

Он любил то, над чем можно было подумать, а в этой песенке думать было не над чем. И не было у него никаких печалей, и сидеть просто так ему было некогда.

– Ну, я пойду, – сказал Герман.

– Посиди со мной, – грустно улыбнулась Василиса. И поспешно добавила: – Это так, цитата. Извини, что так получилось с уткой.

Она проводила его в прихожую. Когда открыла дверь и Герман оглянулся, чтобы попрощаться, то глаза у нее поблескивали в полумраке – ему показалось, нежно и печально.

Но это было слишком неуловимое и почему-то болезненное ощущение. Он не знал, что с ним делать, и оно тут же прошло."

"По дороге в общежитие Герман вспоминал балет – яркое и необычное зрелище. Про Василису он не вспоминал. Чего вспоминать, если они в любой момент могут увидеться?

Это было на четвертом курсе. Летом Герман уехал на практику к себе в Моршанский район и Василису не видел, конечно. Не видел и в сентябре, когда вернулся. Он все собирался ей позвонить, узнать, как она, да все времени не было.