Я совершаю этот акт чистого деструктива над собственной жизнью, но он нужен мне, потому что так я по крайней мере знаю, что живу.

Могила Рафаэля в отдаленной части кладбища. Большой памятник из белого гранита: неправильный ромб, на котором сидит плачущий ангел. Его видно издалека. Я сжимаю в кулаке купленную по пути белую лилию и уговариваю себя не плакать. Может быть, если духи действительно существуют, его призраку неприятно, что виновница его гибели портит воздух своим дыханием и солит камень слезами.

Я подхожу ближе, остается всего каких-нибудь пара метров, но из зарослей декоративного плюща выплывает крепкое мужское плечо. Останавливаюсь, пытаясь понять, кто бы это мог быть. Рафаэль не был особенно компанейским человеком, скорее, таким же одиночкой, как и я, не знаю ни одного человека в его окружении, который бы пришел на его могилу вот так, не в годовщину и без повода.

Никого, кроме одного человека, которого я ненавижу так же сильно, как и боюсь. Но это просто не может быть он.

Я слишком смело делаю следующий шаг, нарочно игнорируя интуицию, которая не просто подсказывает, а орет, словно грешница на костре, что нужно бежать со всех ног.

И я почти готова ее послушать, потому что что-то в этих широких плечах под черной рубашкой кажется смутно знакомым, и потому что в ответ на мои осторожные шаги он поворачивает голову так … похоже на то, как это делает тут монстр, за океаном.

Замираю, потому что из тени под немного волнистыми каштановыми волосами выскальзывает острый, словно опасная бритва, профиль: породистый нос, упрямые губы, тяжелая челюсть в небрежной щетине. И тень от ресниц дрожит на скулах какими-то адскими письменами.

Откуда он тут взялся?!

Я отступаю, потому что не готова — и вряд ли когда-нибудь буду готова — ко встрече со своим личным палачом.

И что-то хрустит под подошвой, щелкает, словно замок на клетке с цербером, в которую меня угораздило зайти.

Он поворачивается, прячет руки в карманы модных брюк: длинноногий, тугой, худощавый и рельефный, как чистокровный скакун. Такой… невыносимо опасный, что я зачем-то перекладываю сумку с бока на живот, и цепляюсь в нее двумя руками.

Габриэль. Будь он проклят.

— Грязнуля, ну надо же. — Он смакует каждый звук унижения, не торопится, наслаждается тем, как слова ядом злости проникают в мое самообладание.

О да, Габриэль всегда мастерски умел унижать людей. С первого раза нащупывал их болевые точки, безошибочно распознавал порог допустимого и всегда — всегда! — переступал его просто так, ради забавы, ради того, чтобы смотреть, как его издевательства превратят человека в ничто.

— Что ты здесь делаешь? — спрашиваю я на удивление спокойным голосом.

Габриэль приподнимает бровь, чуть подается вперед, раскатывая меня в блин одним своим взглядом.