Она, блин, так нежно смеется, словно не было никакой грязи между нами.

И я невольно подаюсь вперед, все-таки завожу упрямый локон за ухо и Кира жмурится, когда мои пальцы скользят по ее коже. Мы просто смотрим друг на друга, и именно сейчас, в темном салоне, практически подо мной, она кажется невозможно маленькой, совершенно беспомощной. Но перед глазами проносятся все наши перепалки и воспоминание жжет кожу на лице в том месте, где я еще долго носил след от ремня ее сумки. Ни черта она не слабая. Слабая бы уже сломалась: убежала или сдалась, или рыдала от одного моего вида.

А Кира каждый раз меняет правила придуманной мной же игры и запросто обыгрывает. Виртуозно, блядь!

Я чувствую ее губы на своих губах: несмелый, робкий поцелуй, словно для нее это впервые. Паршивая часть меня хочет засмеяться, тряхнуть ее за плечи и сказать: эй, малышка, мы вообще-то уже трахались, незачем разыгрывать невинность? Но я заталкиваю это дерьмо так далеко, что в тайне надеюсь потерять и забыть.

Кира приподнимается, так нежно обхватывает меня обеими руками, что хочется остановить время. Не на мгновение и не на час — навсегда. Запечатлеть эту реальность такой, где мы рядом, где она не боится моих прикосновений и не боится быть рядом.

Где она почти просит мой поцелуй, прижимаясь с такой искренней наивностью, что я хочу сжать ее до хруста каждой кости в этом тощем теле.

Но я не хочу вести, я хочу отдаться ей, поэтому просто приоткрываю рот, позволяя ей прихватить меня зубами за нижнюю губу, пососать ее, словно я какая-то восточная сладость. Понятия не имею, насколько меня хватит, но такого, как сейчас, у меня не было никогда. И я хочу объестся этим лакомством до оскомины, до боли в деснах.

Она тянет меня за цепочку, и немного отклоняется сама, так что приходиться опереться ладонью в сиденье позади нее. Я — ее единственная опора, ведь только за меня она так отчаянно хватается тонкими руками. И это словно откровение, запрещенное Евангелие, которого не хватало, чтобы Кира вторглась в меня единственной известной ей верой — верой в то, что сегодня и сейчас я ей нужен. Ее язык у меня на губах просто что-то запредельно сексуальное. И то, как Кира настойчиво проталкивает его мне в рот — это вершина всего, что было в моей жизни до нее.

Порочно, чувственно, невинно и грязно.

Она высасывает из меня жизнь, словно суккуб, но остается все такой же невыносимо чистой и полностью в моей власти. Я мог бы запросто повалить ее на спину и даже смог бы устроиться между ее ног. Она мокрая? Готовая? Она хочет меня? Это поцелуй- обещание или поцелуй-примирение?

Ради всего святого, Кира, что ты такое?

Я не выдерживаю, отдаюсь ей, как мальчишка: наши языки сплетаются, поцелуй становится таким горячим, что я почти чувствую дымный аромат сандаловой палочки.