Все заведения охранялись очень тщательно, и попасть внутрь можно было только по поручительству Одного из завсегдатаев катрана. Неразумно было бы караулить Штыря и где-нибудь неподалеку – оставленная машина наверняка привлечет внимание охраны.

– Послушай, Сявка, – повернулся Хмырь к напарнику, – если мы не замочим Аркашу на этой неделе, то уже на следующей Колян прирежет нас. На сей счет у меня недобрые предчувствия.

– Что предлагаешь?

Уже шестой день они обитали в гостинице, и Колян уже трижды интересовался, как продвигается дело. Подобный интерес напоминал беспокойство палача по поводу здоровья своей жертвы.

Когда он слышал в трубке тихий голос босса, Сявке мерещилось, будто удавка уже захлестывает его горло.

Можно было бы снять номер и пошикарнее, где простыни меняют каждый день и где в туалетной комнате установлено фаянсовое биде. Но Колян строго– настрого запретил шиковать, чтобы не привлекать к себе внимания.

Хмырь тяжело повернулся на бок, под его мускулистым телом скрипнули пружины.

– Надо выйти на кого-нибудь из картежников, иначе наша командировочка может закончиться на том свете. А уж через него попытаться войти в катран.

– И как же ты это сделаешь? Ведь не каждый картежник допускается в катран. Мы же не будем их выискивать на лавочках в парках или где-нибудь в подъездах? – раздраженно отозвался Сявка.

– Не хотел я тебе говорить, но раз уж мы повязаны с тобой, то придется открыться. В этом городе живет моя бывшая баба. Когда я наведывался сюда по амурным делам, так мне пришлось перезнакомиться почти со всей здешней шпаной. Брат у нее картежник, причем отменный.

– Так что же ты молчал?! – мгновенно вскочил с кровати Сявка.

– Вот уж действительно, хмырь ты и есть хмырь! Того и гляди Колян отдаст приказ нас замочить, а ты все в молчанку играешь.

– Тут все не так просто, – замялся Иван. Чувствовалось, что ему не хочется говорить всей правды. – Любовь у нас с ней была. Я был первым, кто ее распечатал… Ну и намучился я с ней! Потом она от меня аборт делала. Меня уже в ее доме принимать начали как жениха, а я взял и слинял. А ведь любовь-то какая была! – с ноткой грусти протянул он. – Каждый день к ней ездил, а это как-никак шестьдесят километров! На одном бензине можно разориться…

Давние воспоминания были для Хмыря явно приятны.

Посмотрев на его лицо, любой догадался бы, что мыслями он находился в том месте, где его бывшая подружка рассталась с невинностью.

– А чего слинял-то? Разонравилась, что ли?

Своего приятеля Степан, он же Сявка, знал с самого детства, и ему всегда казалось, что Ивана, а ныне Хмыря, не интересует ничего, кроме накачанных бицепсов. А у него, выходит, роман был. Кто бы мог подумать, едрена мать!

– Надоела! – почти раздраженно отрезал Иван.