Иллюзор молчит, но мышцы на спине и руках напрягаются, как жгуты, да я и так знаю, что это больно. По проступающим каплям крови, ясно, что нитки хорошо прижились, они не выболели, как должны были на обыкновенном человеке. А это значит! А ничего это не значит…

У Кости ещё страшней всё выглядело, там вообще по живому срезали вместе с кожей! Странно, вышивка на этом парне лежит, как родная! Поглядеть бы в лицо. Обхожу колесо вокруг. Но с этой стороны вообще мрак, только и вижу, что голова опущена, да ещё и волосы завесой спадают.

Ничего не разобрать, но я же богиня,

— Отвяжите его! — командую.

— Никак невозможно, Наидобрейшая, — противится Барт, остальные только кивают испуганно, — он достаточно силён и может накинуться на Вас! Нанести вред!

— Богине? — спрашиваю с сарказмом, а сама всё сильней хочу вести себя наперекор всезнающему Барту, — отвяжите! Это приказ! — потом всё-таки добавляю на всякий случай, — переверните ко мне лицом и можете снова привязывать! — по крайней мере, заплечных дел мастер, лишится фронта работ хотя бы временно.

Конечно, иллюзора любить не за что, но он же не виноват, его скорей, пожалеть надо.

Меня слушаются, стражники отвязывают сначала нижние ремни, потом верхние и, навалившись всемером, переворачивают бедолагу спиной к колесу, но он и не думает оказывать сопротивление.

Тут же снова быстро прикручивают руки врастяг, а потом растолкав в стороны, привязывают ноги. Сделав дело, отступают.

Я забираю фонарь у одного из сопровождающих и иду поближе. Мне интересно увидеть лицо. Неужели и вправду, не отличим?

Человек по-прежнему держит голову опущенной, то ли так измучен, устал, то ли напичкали его чем-то расслабляющим, то ли не желает видеть, кто перед ним. Но мне же надо знать!

— Подними лицо! — командую, — взгляни на меня! — реакции ноль.

Тогда подходит Барт, в руках у него какая-то короткая плётка, не успеваю остановить, со всей силы лупит иллюзора по голой груди и приказывает,

— А ну-ка исполняй повеление богини! — и человек исполняет, а на меня нападает столбняк!

Потому что из-под прядей, спадающих влажными сосульками на лицо, на меня глядят в упор синие родные глаза! В них боль и вина.