— По прибытию в порт я договорюсь с каким-нибудь купцом-христианином, и он заплатит за меня выкуп. Сколько ты хочешь получить?

— Десять тысяч золотых дукатов! — быстро выпалил судовладелец ртом, набитым дыней.

Видимо, столько ему не хватает, чтобы осесть на берегу и послать вместо себя в плавание другого.

— Не смеши! — сказал я. — Тысяча — самое большее, что ты сможешь получить за меня.

И сколько мне будет не слишком напряжно потом вернуть с учетом того, что в спасательном жилете спрятаны три сотни золотых флоринов. Надеюсь, грек-мусульманин отдаст мне жилет, как и оружие, за которое придется доплатить. Не люблю расставаться с вещами, к которым привык. У меня появилась мысль выдать себя за своего родственника с Мальты, в семью которого доставили меня, тяжелораненого, подобранного в море, где я и умер, написав прощальное письмо с просьбой возместить убытки и отблагодарить. Родственники помогавших мне не шибко надеялись получить деньги, поэтому раньше и не беспокоили, а тут оказались в Голландии и решили проверить. Надеюсь, Моник еще жива. Узнает мой почерк и не пожадничает, отстегнет две-три тысячи золотых. Для правдоподобности намекну на то, что знали только мы с ней, да и оружие мое должна опознать. Или не захочет расставаться с деньгами, и тогда мне придется добыть деньги другим каким-нибудь способом.

— Ты заплатишь, сколько я сказал, или будешь моим рабом! — надменно произнес он.

— Ты получишь тысячу или приму мусульманство — и останешься ни с чем, — насмешливо сказал я.

Мусульманин не имеет права держать в рабстве единоверца.

— Ты примешь мусульманство?! — удивился Мусад Арнаутриомами.

— А почему нет?! Чем я хуже тебя?! — со стебом произнес я.

— Ты будешь притворяться мусульманином, а на самом деле останешься христианином! — возмущенно молвил он.

— Я буду таким же правоверным мусульманином, как и ты, — продолжил я насмехаться.

Рулевой, который слышал наш разговор, улыбнулся, продолжая пялиться на сиденье высокого трехногого табурета, стоявшего перед ним. В центре сиденья была круглая дыра, в которую был вставлен компас — бронзовая чаша, сужающаяся книзу и с отогнутыми краями, исписанными арабскими закорючками, не цифрами, заполненная на две трети водой, в которой плавал узкий кораблик без мачт.

Мусад Арнаутриомами от возмущения понадувал щеки пару минут, а потом успокоился и с хитрой улыбкой произнес:

— Христиане стали такие продажные!

— Нам ли с тобой их осуждать?! — произнес я, взял с блюда очередной ломтик дыни и сказал слуге: — Тебе не кажется, что мне надо присесть?

Малый тупо уставился на меня, потом перевел взгляд на хозяина.

Грек, не поворачивая к слуге голову, приказал:

— Саид, принеси стул этому хитрому ренегату.