— И прожорливая, — подсказываю я, хорошо запомнив претензии в мой адрес.

Ещё бы не запомнить! Бестолковую девушка ещё может простить, а вот обжору уже нет.

— Судя по каше, оставшейся в тарелке, ты исправляешься, — хмыкает Олег. — Может, и в других аспектах изменишься.

Я хихикаю.

Когда Олег не такой противный, как обычно, мне рядом с ним даже хорошо. Вот и сейчас лежать вместе уютно, несмотря на то, что мужская рука в смущающей близости от моих оголённых прелестей.

За такими размышлениями я и задремываю, а проснувшись, чувствую себя намного лучше. То ли мой знаменитый иммунитет так мощен, то ли Олегова бабка — ведьма, но я явно передумываю болеть. Поле я, конечно, вспахать сейчас не способна, но этот подвиг мне и в обычном состоянии не по силам.

Решив, что надо поделиться этой радостной вестью с Олегом, поворачиваюсь к нему и вижу, что он уснул. Даже сейчас он выглядит суровым: лоб нахмурен, губы сжаты. Что ж такое ему снится?

Олег сегодня опять герой. Во мне поднимается волна нежность: спасал меня, возился, кормил, перенервничал. Выпрастывав руку из-под одеяла, легонько разглаживаю морщинку, залегшую между бровей, еле касаясь, провожу по спинке перебитого носа, кончиком пальца следую за царапинами, оставленными котёнком.

Раевский шевелится, но не просыпается. Во сне он подгребает меня плотнее к себе, и его рука, погладив мой голый живот, по-хозяйски устраивается на груди.

Я замираю. Но не Олег.

Вот мужики! Даже в бессознательном состоянии, ощутив в мягкую плоть, он сжимает пальцы и, придавливая к постели, трется об меня пахом. Господи, он, что, не опадает никогда этот стояк? Неунывающий децибел!

Сглатываю и решаю осторожненько, чтобы не разбудить Олега, откатиться подальше, но Раевский, сдвинувшись по подушке, зарывается носом в основание шеи и шумно вдыхает. И то, чем он ко мне прижимается, реагирует совершенно однозначным образом.

Нет, ну ты погляди. Бабу унюхал даже во сне!

И пока я размышляю, как аккуратнее прекратить этот беспредел, Олег распускается окончательно. Губы его приникают к венке на шее, а рука, подминая меня под мужское тело, и проскальзывает подо мной, устраиваясь на попке.

— Олег, — подаю я голос, но достучаться до него мне удаётся не с первой попытки.

А когда получается, то не до конца проснувшейся Раевский не сразу соображает, кого он непотребно тискает, а поняв, руки набирать не спешит. Недоуменное выражение лица сменяется сердитым, а в глазах его я замечаю что-то похожее на злость и сожаление.

Какие у него длинные тёмные ресницы… И глаза такие яркие…

Я заворожённо кладу руку ему на щёку, чувствуя уже пробивающуюся щетину. Олег, повернув голову, целует в ладошку, потом запястье…

Моё сердце колотится.

Невинные прикосновения толкают меня к точке невозврата.