Что хулиганишь и безобразничаешь! Живо за сто первый километр из столицы полетишь!

— И правильно, — поддержала Агаша, локтем открывая дверь в комнату, руки у неё были заняты кастрюлькой. — А мы подпишем.

Она зашла, поставила кастрюльку на стол и повернула выключатель.

— Разбудил он тебя, бузотёр этот? Ну, ничего, ничего, девочка. Всё равно вставать тебе пора, как бы не опоздать на экзамен-то.

— Экзамен в девять, не опоздаю.

— Ступай в ванную-то, пока свободно. А то сейчас колпаковские набегут.

Когда трое мальчишек Колпаковых собирались в школу, в ванную было не прорваться, и за собой они всегда оставляли лужи на полу и разводы зубного порошка на раковине.

В некогда просторном коридоре адвокатской квартиры, давно превращённой в коммунальную, было холодно и темно. Свет единственной лампочки на длинном шнуре не добивал до стен, вдоль которых были наставлены шкафы, замкнутые на висячие замки, сундуки и короба, рамы, лыжи и чья-то бесхозная бочка.

В комнате хулигана Федота громко говорило радио, на кухне шипели примусы.

— Здрасти, Надинька, — поздоровалась вредная бабуся Колпакова, мамаша того самого, что приструнил Федота. — Что это в такую рань поднялась? Никак дела у тебя появились?..

— Сегодня экзамен, — прошелестела Надинька. Она боялась и старуху, отчего-то сразу невзлюбившую её.

— Вона как, — протянула бабуся Колпакова, на сковороде у неё что-то стреляло, как пистоны взрывались, — экза-амен! За собой ни убрать, ни постирать, ни приготовить, а туда же! Вот я в твою комсомольскую ячейку напишу, как ты барыней живешь, прислуга за тобой ходит, будет тебе экзамен!..

Надинька шмыгнула в ванную и торопливо задвинула за собой щеколду. И перевела дыхание."

"…Вот что им всем от меня надо, а?.. Словно я виновата в том, что папа умер, и мама умерла, и нам приходится жить в городе, в этой самой квартире, где и без нас народу полно!

Надинька чистила зубы и всхлипывала — так жалко стало себя и Агашу. Та всё-таки победила, Надинька осталась на дневном отделении, училась, а работала на них обеих Агаша. Хотя заработка всё равно не хватало, потихоньку распродавали папины вещи. Совсем новый костюм Агаша ещё осенью продала, на те деньги купили Надиньке башмаки, боты и ещё что-то. Трудно было привыкнуть к постоянному безденежью, к тому, что в кондитерской в Столешниковом нельзя купить пирожное, даже в стипендию нельзя, а нужно всё до копеечки принести домой и отдать Агаше «на хозяйство». Серёжа присылал переводы, но гордая Надинька отказывалась наотрез — он ей никто, просто добрый товарищ, а она взрослый человек, на будущий год на службу поступит, чего бы там Агаша ни говорила.