– Пообещай мне…

– Что именно?

– Что если моя борода будет колоться, когда я буду целовать тебя между ног, ты мне об это скажешь.

Она вздрогнула всем телом от его слов. А потом прогнулась и прижалась – откровенно – бедрами к бедрам.

– Договорились.

Она не остановила его. И позволила все. Раскрылась, прогнулась, легла пальцами на его затылок. И отдала себя и свое наслаждение. Только дожив до сорока шести лет, Герман понял, что упускал одно из главных удовольствий в сексе. Он о нем даже не подозревал – о том, что дарить наслаждение – так же вкусно, как и самому его получать.

А, может, еще вкуснее.

Потому что он не помнил, когда ему было так хорошо – когда даже сквозь набившую уши вату возбуждения ты все равно отчетливо слышишь гортанные стоны и тоненькие всхлипы. И она под твоими губами и языком истекает такой сладостью, какой ты не пробовал никогда в жизни. И вспышка ее наслаждения – со всеми причитающимся: дрожью, стонами, бессвязным шепотом – делает тебя вдруг таким счастливым, каким ты никогда не был. Даже когда заработал свой первый миллиард.

Потому что после этого наступает что-то еще более вкусное. Ее руки мягко притягивают тебя к нежному и чуть дрожащему еще женскому телу, она льнет, снова зарывается пальцами в твои волосы на затылке и без слов, только неровным дыханием тебе на ухо, просит о том, чего ты и сам больше всего хочешь.

Взять ее, тугую и горячую после оргазма. И медленно, неторопливо, плавно любить долго-долго, изо всех сил оттягивая собственное удовольствие. И сорваться в самом конце, когда она успевает во второй раз. И после рухнуть на нее. И лежать, вдруг как-то по-юношески переплетя пальцы.

***

– Прости. Я тяжелый.

Герман все же откатился – с сожалением.

Но его сожаление длилось недолго. Марьяна обняла, закинула ногу на его бедра, уткнулась носом в шею. Ее пальцы заскользили по его щеке, и Герман понял, что его просто уносит. И что реально сейчас отрубится. А ведь он так и не сказал главного.

Но едва он шевельнулся, Марьяна прижалась плотнее.

– Не уходи. Останься у меня на ночь. Пожалуйста.

От этой просьбы у него почему-то стало как-то твердо в горле. Он накрыл ее руку своей.

– Не могу. Я… Мне надо домой. Я завтра уезжаю в командировку. Самолет в два часа дня.

А я еще не собирал вещи.

Марьяна вздрогнула.

***

Как – в командировку?!

Когда Герман сказал: «Не могу», стало неожиданно очень-очень больно. Марьяна себя чувствовала как… как никогда после близости ни с одним мужчиной. Потому что ее впервые настигло желание – не отпускать. Сказать хотя бы себе, внутри: «Он мой». Целовать и гладить лицо – не как прелюдия, а потому что хочет. Прикасаться. Знать, что он рядом, что он ее. И чтобы никуда не ушел.

А он – «Не могу». И командировка.

Потому что ни черта Герман не ее.