Отвечает с пафосом:

– Я прошла Норильск (произносит: Нарыльск), я прошла Нарыльск, Воркуту, Магадан, Тбилиси, Ростов и Сухуми. А первый срок был – Нарыльск, тогда сидели мужчины и женщины вместе. И было мне пятнадцать лет и три месяца. А-а-а-а-а!!! Ля-ля, пад-ла!!! Сердце у тебя есть?!!!

– Терпи, – говорю я, вытаскиваю крошечный осколок ногтя и показываю ей: – Вот он. Теперь можешь рассказывать, как тебя повязали.

– О-ох, ты меня убила, зараза… Подлей кипяточку!

Я накладываю на ранку антисептическую мазь, перевязываю палец бинтом.

– Так как тебя замели? Ты вроде рассказывала, я уже не помню.

Рассказывала она не «вроде», а многажды, и все я, конечно же, помню, но каждый раз с каким-то извращенным наслаждением наблюдаю, как меняются интонации ее голоса, как перебирает она – гитарными струнами – модуляции, как былинный запев сменяется у нее речитативом отчаяния и тоски и как она гордится – да, это надо же, гордится! – принадлежностью к тому особому миру, который и считает единственно справедливым.

– Это уже не на Памире было, в Душанбе. Папу назначили главврачом военного госпиталя… А я закончила семилетку, поступила в медучилище… а как же! – идти по стопам отца.

Тогда еще были популярны все эти малявы про семейные династии во всех газетах… Да, ну ладно… Я и околачивалась там в госпитале все свободное время, дочка Исаака Уманского!

– Погоди-к… Ты говорила, что отца звали Авраам. «Авраам – лошадиный доктор». С чего это вдруг он стал Исааком? Он что, имя сменил? Ты и родителям поменяла имена после их кончины?

– Шо ж ты врешь, шо ничего не помнишь! – вопит она. – Значит, сидишь и высматриваешь бреши в моей обороне?! – И мгновенно успокаивается: – Тебе дальше рассказывать, не?

– Рассказывай, пусть будет Исаак.

Я принимаюсь за ее вторую ногу.

– И лежал там офицер один, умный, веселый, пронзительный – отличный мужик! Был он такой офицер, как я, к примеру, Золушка в балете Хачатуряна.

– Хачатуряна?

– Ну, Бетховена. Был он вор, Вор с большой буквы!

– О-о, – замечаю я со скрытой иронией, не поднимая головы от ее распаренной багровой кувалды. – С большой буквы Вор – такое не часто услышишь. Такое даже вообразить трудно.

– Ты просто невежественная женщина, Ляля, манда на цыпочках – вот ты кто.

Что ты видала в своем пионерском детстве и что слыхала об этой жизни? В войну зэков в армию не брали – я имею в виду таких вот, культурных воспитанных зэков…

– И кто ж его тогда подстрелил, этого культурного зэка, если он в военном госпитале лежал?

– Да не подстрелил, он лежал по случаю болей в животе… Устроился так. Ну, ты будешь слушать, нет?

– Давай, рассказывай, развлеки меня, артистка, пока я тебе пальчики шлифую."

"– И стал он сколачивать шайку из молодняка, шоб дома́ брать.